Глава 80. Эти деньги тоже носят фамилию Лу

А Вэй закончила и спросила госпожу Цэнь: «Что вы можете сказать в своё оправдание, госпожа маркиза?» Госпожа Цэнь молчала, потом лишь безнадёжно улыбнулась, опустив уголки губ. А Вэй встала. Она знала, что госпожа Цэнь ничего не скажет. В этот момент чем больше слов, тем больше ошибок, лучше молчать. «Раз вам нечего сказать, — сказала А Вэй, — я пойду домой, ужинать с матерью». С этими словами, не желая больше задерживаться, она вышла, направляясь из сада Ханьюань, твёрдым и быстрым шагом. Лу Цзюнь проводил её взглядом и только тогда пришёл в себя: «И всё?» Неудивительно, что он удивился. Вчерашний погром в саду Осенней Лазури был ужасен. Лу Нянь, которая даже без причины могла устроить скандал, вчера, считая себя правой, перевернула всё вверх дном. Лу Цзюню потом всю ночь снились выкорчеванные цветы и изрубленные столбы. Во сне не важно, правда это или нет, — он видел, как щербины на столбах становятся всё больше, столбы шатаются, наконец, с треском ломаются, и вся галерея рушится, черепица разлетается вдребезги, поднимая густую пыль. Он просыпался, хватаясь за горло и тяжело дыша, и только тогда понимал, что это был сон. Поэтому, услышав, что А Вэй снова пошла в сад Ханьюань, Лу Цзюнь поспешил туда вместе с госпожой Сан. Боялся, что опять начнётся что-то, с чем не справиться. Лу Нянь не пришла, но А Вэй не больна! Если здоровая А Вэй возьмётся за грубости, по правилам и законам она будет в убытке, а Лу Нянь, которая готова защищать своего детёныша, бросится на помощь, и тогда… Лу Цзюнь даже подумал, не была ли эта одинокая вылазка хитрым планом матери с дочерью. Он приготовился отражать нападение, но А Вэй, язвительно всё высмеяв, спокойно ушла. Потерев переносицу, Лу Цзюнь повернулся к госпоже Сан: «Она только за этим пришла?» «А за чем ещё? — спросила она в ответ и, не дожидаясь ответа, тихо добавила: — Пойдём и мы». Лу Цзюнь колебался. Госпожа Сан снова уговорила: «То, что нужно решить мужу и жене, детям не следует усложнять». Лу Цзюнь согласился. Верно. Они попрощались, и маркиз Динси с госпожой Цэнь не стали их задерживать. Лу Цзюнь вышел во двор, обернулся и посмотрел на освещённую масляными лампами комнату — свет ярко падал на лица родителей, но атмосфера была тяжёлой и гнетущей. Он поддался этому настроению, и госпожа Сан полусилой вывела его. «Чего ты торопишься? — нахмурился Лу Цзюнь. — Я просто хотел сказать отцу, чтобы он не обижал мать». Госпожа Сан взглянула на него: «Вы сами сказали, что свекровь не могла взять деньги, что это старшая золовка всё наговорила. Раз свекровь не сделала ничего плохого, с какой стати маркиз будет её обижать?» Лу Цзюнь замялся, потом сказал: «Ты тоже начинаешь, как старшая сестра?» Госпожа Сан притворилась непонимающей: «Как это?» «Ну… — Лу Цзюнь подумал и нашёл подходящее выражение: — Если не этот виноват, так другой, обязательно кто-то должен быть виноват. Неужели никто не может быть не виноват?» Госпожа Сан улыбнулась, но про себя подумала: «Наивный». Дети говорят о том, кто прав, кто виноват, а взрослые думают о выгоде. Эту наивность Лу Цзюню привила госпожа маркиза, но, если подумать, госпожа Сан не могла сказать, что та была неправа. Что плохого в том, чтобы учить ребёнка отличать добро от зла? Выучив, она делила всё на правильное и неправильное: безрассудные выходки старшей золовки — неправильные, сдержанность и уступчивость мачехи — правильные. Так, год за годом, и получился такой результат. Этот метод воспитания был гораздо надёжнее и вернее, чем избаловать и испортить ребёнка. В комнате маркиз Динси сидел выпрямившись, его пальцы то стучали по столу, то останавливались. Чайная чашка была полной. Няня Ли от этих стуков нервничала и невольно поглядывала на госпожу Цэнь. Госпожа Цэнь слегка кивнула, и няня Ли поспешно вышла, оставив их вдвоём. Только тогда маркиз Динси заговорил: «Сад Осенней Лазури…» «Мне уже сказала жена А Цзюня», — коротко ответила госпожа Цэнь и сделала паузу. Хотя речь шла не о счетах, госпожа Цэнь не чувствовала облегчения — она должна была быть готова к нападкам маркиза. Она продолжила: «Если бы просто разгромили дом, можно было бы как-то перебиться, убирая три-пять дней, но столбы изрублены так, что нужен капитальный ремонт. Сейчас уже почти двенадцатый месяц, лучше ремонтировать после Нового года, чтобы не спешить, и сделать всё как следует. Я думала, может, поторопиться и сделать до праздника? В праздники много гостей, увидят, что я переехала, начнут спрашивать. Не говорить же, что А Нянь из-за своей болезни разгромила старый сад, вот и пришлось переезжать». Маркиз Динси отпил чаю и равнодушно сказал: «Скажи, что до Нового года не успели доделать, перенесли на после праздников. Зачем впутывать А Нянь? Кто из родственников пойдёт смотреть, как там идут ремонтные работы?» Рука госпожи Цэнь, державшая чашку, напряглась, веки опустились. Как бы ей ни было досадно, голос оставался ровным: «Маркиз прав, это я не подумала». Маркиз Динси добавил: «Я вижу, у тебя здесь и людей немного». «Несколько человек оставила в саду Осенней Лазури прибирать, — ответила госпожа Цэнь. — Здесь не так просторно, как там, я не люблю, когда много прислуги, так что пусть будет так. Хватает». «Ладно, — маркиз Динси посмотрел на неё. — А Нянь крушит всё подряд. Чего не хватает — сама докупишь». Даже зная со вчерашнего дня, на чьей стороне маркиз, госпожа Цэнь с трудом сдерживалась. Притворная наложница Лю, своевольная Лу Нянь, агрессивная А Вэй, да ещё и высокомерный дядя, который, как с курицы, снимает с неё шкуру… «Докуплю, — в голосе госпожи Цэнь слышалось явное раздражение. — Чтобы было что крушить, когда А Нянь в следующий раз придёт». Маркиз Динси помрачнел. Конечно, никому не понравится, когда у тебя всё громят, но если то, что говорит А Нянь, правда, то госпожа Цэнь заслужила этот погром. «Ты с ней споришь? — спросил маркиз Динси. — Она разгромила твоё, я заплачу. Всё равно из одного кармана в другой — эти деньги тоже носят фамилию Лу!» Сердце госпожи Цэнь ёкнуло, она подняла веки и с изумлением посмотрела на маркиза. Если уж так говорить, то смысл был предельно ясен. Госпожа Цэнь, мучаясь, наконец не выдержала: «Маркиз меня обвиняет?» «Я помню твои заслуги — ты вела хозяйство, растила детей, — маркиз Динси полуобернулся и острым взглядом посмотрел на неё. — Я только спрошу: ты знала о тех пяти тысячах и трёх коробах лекарств?» У госпожи Цэнь перехватило дыхание. В глазах маркиза она увидела и вопрос, и ответ. «Раз маркиз уже всё решил, зачем спрашивать? — глубоко вздохнув, с горечью сказала госпожа Цэнь. — Скажу, что не знала, — поверят ли А Нянь? Поверите ли вы, маркиз?» Маркиз Динси встал. Он сам знал, что такое, когда тебя несправедливо обвиняют и не можешь оправдаться — например, с госпожой Лю и Цзю Нян. Он испытывал и гнев, и бессилие, и беспомощность, и тоску. Он не хотел загонять госпожу Цэнь в угол, но… «Остальные деньги не важны, — горло маркиза Динси сжалось, на душе было неспокойно. — Но те пять тысяч — другое дело. Это были деньги и лекарства, спасавшие жизнь А Нянь и А Вэй!» Говоря это, он вдруг вспомнил слова А Вэй в тот день в Шуньтяньской управе. Пять тысяч — для резиденции маркиза не такие уж большие деньги, но для А Нянь и А Вэй в Шу это была жизнь. Те слова тогда пронзили его внутренности, и сейчас, вспоминая, он чувствовал ту же боль и стыд. Госпожа Цэнь закрыла глаза и скорбно произнесла: «Маркиз, прошу вас». Разговор не клеился, и, естественно, не стоило продолжать. Маркиз Динси взмахнул рукавом и ушёл. Госпожа Цэнь больше не могла сдерживать гнев. Она схватила чайную чашку, замахнулась, чтобы швырнуть её на пол, но рука дрогнула, и она опустила её. Нельзя! Нельзя! Она могла только бессильно и униженно сдерживаться, она не могла крушить вещи! В это время вошла няня Ли и, видя, что госпожа Цэнь готова взорваться, но не может, скрепя сердце, посоветовала: «Чайные чашки недолговечны, может, лучше… может, найдёте что-то другое, чтобы выпустить пар?» Госпожа Цэнь метнула на няню Ли злобный взгляд и стиснула зубы: «Ладно». Дядя говорил неприятные вещи, но одно было верно. Из-за денег маркиз Динси ничего ей не сделает. Супружеская гармония? В таком возрасте, когда уже есть внуки, разве она будет думать о какой-то любви? Даже если маркиз понял, что она не такая уж бесхитростная, что с того? Няня Ли спросила снова: «Ужин с кухни принесли. Накрывать?» В саду Ханьюань не было маленькой кухни, и если еда остынет, её трудно будет разогреть. У госпожи Цэнь не было аппетита, но она всё же велела накрыть и съела три-пять ложек. Тем временем маркиз Динси отправился в сад Весеннего Сияния. А Вэй вернулась рано, уже накрыли на стол, рядом стоял пустой прибор — видимо, для него. Маркиз Динси был тронут, но, взглянув на полный стол блюд, почувствовал горечь. Слишком остро, по цвету видно, что очень остро. «Дедушка, — «участливо» сказала А Вэй, — у матушки последние дни настроение плохое, и она ест острое. Если вам невмоготу, я велю принести миску воды — прополощите и ешьте». Лу Нянь, казалось, не обращала на них внимания и ела. Она, видимо, не чувствовала остроты и наслаждалась едой. «Ничего, — сказал маркиз Динси, возможно, из чувства вины, а может, желая успокоить себя. — Я буду есть так». За едой маркиз Динси взмок. Выйдя из сада Весеннего Сияния и попав под холодный ветер, он невольно вздрогнул. Непривычно. Просто изменив одну еду, он уже ощутил это в столичную зимнюю ночь, где прожил всю жизнь. Вспомнив молодость, когда он служил в Дунъюэ, — там нравы и обычаи были совсем другими, многие солдаты не могли привыкнуть к местному климату, а те, кто болел тяжелее, теряли половину жизни… А как же А Нянь? Как она привыкла к Шу? По тем старым историям, которые рассказывала А Вэй, можно было увидеть лишь уголок, но именно этот уголок заставлял маркиза Динси хотеть увидеть всё и, не имея возможности, страдать ещё больше. Эх! Слова А Вэй были неприятными, но правильными. Ему действительно было не до денег, всё, что он хотел от госпожи Цэнь, — чтобы она хорошо вела хозяйство и заботилась о детях. Не надо было читать сутры и молиться о долголетии, но нельзя же крушить статую Будды и бормотать сутры как попало. Ночь была глубока. Завывал северо-западный ветер. В саду Ханьюань госпожа Цэнь спала очень беспокойно. Хотя она была измотана и не высыпалась последние дни, лежа в постели, она не могла погрузиться в глубокий сон. В её сознании кружились странные картины. Она села и провела рукой по постели — она была влажной. Няня Ли, услышав шум, тоже проснулась. Госпожа Цэнь захотела пить, и няня Ли поспешно приготовила воду. В саду Осенней Лазури она привыкла ходить в темноте, но здесь, на вторую ночь, она не могла разобрать дорогу и, идя по привычке, наткнулась на табуретку, вскрикнув от боли. Кое-как, спотыкаясь, она зажгла масляную лампу — в комнате стало светло. Няня Ли прищурилась, налила чай и подала госпоже Цэнь. Та ждала с нетерпением: «Старые кости, надо быть осторожнее». «Да», — ответила няня Ли, опустила глаза и посмотрела на голень — ушиб, должно быть, сильный, наверное, посинеет. Госпожа Цэнь смочила горло, немного полегчало, она выдохнула и глубоко вдохнула. В воздухе чувствовался слабый аромат. «Чем пахнет?» — спросила госпожа Цэнь. Няня Ли сначала не заметила, но после вопроса тоже принюхалась. В незнакомом доме, боясь, что что-то может повлиять на здоровье, она то наклонялась, то выпрямлялась, обнюхала всё вокруг и наконец остановилась у окна. «Кажется, снаружи доносится, — сказала она. — Вы, госпожа, отвернитесь от ветра, я открою окно и ещё раз принюхаюсь». Она открыла северное окно, и ветер ворвался внутрь, принеся с собой насыщенный аромат. «Мясо? Запах тушёного мяса?» — няня Ли не поверила своему носу. Кто это в третьем часу ночи мясо тушит? Нет, здесь же резиденция маркиза, запах с большой кухни сюда не доходит, тогда… «Северо-западный ветер, — пробормотала няня Ли. — Сад Весеннего Сияния? Что за блажь у госпожи? В такое время мясо тушить?» Госпожа Цэнь стиснула зубы: «Безумие!» Безумие — среди ночи мясо тушить. Но этот запах был слишком навязчивым, проникал прямо в нос, скользил по горлу вниз и падал в пустой желудок, который издал урчание. Няня Ли услышала и с удивлением посмотрела на госпожу Цэнь. Та, редко терявшая самообладание, с досадой сказала: «Закрой окно!» Няня Ли спохватилась, захлопнула окно и осторожно спросила: «Принести вам немного сладостей?» Госпожа Цэнь молча согласилась. Но няня Ли не нашла сладостей. Коробки со сладостями остались в саду Осенней Лазури, и все они были разбиты. В спешке перевезли только одежду и украшения, и о сладостях никто не позаботился. Те, что днём принесли с кухни попробовать, съела барышня. В такой час где няне Ли взять для госпожи Цэнь сладостей, чтобы утолить голод? Госпожа Цэнь повернулась и легла. Если бы не заговорили, она бы и не вспомнила, а раз сказали, а нет — голод стал ещё сильнее. А этот запах, сначала слабый, едва уловимый, после того как открыли окно, отпечатался в памяти, и от него было не избавиться. Госпожа Цэнь, и без того не спавшая, мучилась от запаха и пустого желудка и пролежала до утра с открытыми глазами. Даже если она и так плохо спала каждую ночь, эта ночь особенно запомнилась ей. Утром няня Ли поспешно накрыла на стол. Утром еда была лёгкой, к тому же госпожа Цэнь любила сладкую кашу, и других сильных запахов не было. Госпожа Цэнь съела всего полмиски. Голод уже прошёл, и аппетита особого не было, к тому же еда была не очень наваристой. Няня Ли, видя это, заволновалась и специально сходила на большую кухню, попросив приготовить в полдень что-нибудь с более насыщенным вкусом. На большой кухне пообещали. К тому же из сада Весеннего Сияния тоже передали, чтобы приготовили несколько острых блюд, особенно те острые кусочки курицы, что были в прошлый раз, — их обязательно нужно было сделать. В полдень горячие блюда принесли в сад Ханьюань. Госпожа Цэнь сначала съела те самые острые кусочки курицы, а затем попробовала и другие острые блюда. Вкус был насыщенным, что как раз соответствовало её нынешнему аппетиту. Увидев, что госпожа маркиза ест с удовольствием, няня Ли облегчённо вздохнула. Если человек плохо ест и плохо спит, характер у него не может быть хорошим. Со сном она ничего не могла поделать, но если с едой будет лучше — это уже неплохо. Вечером снова половина блюд была острой, половина — нет, и госпожа Цэнь попросила вина.