Глава 81. Как только поставят перед ней — она и узнает

Глубокая ночь. Порывы холодного ветра. На кровати госпожа Цэнь нахмурилась. Сад полон цветущих абрикосов, лёгкий ветерок колышет лепестки. В комнате стояло кресло-качалка. Услышав звук, человек в кресле приподнялся и радостно посмотрел в сторону приближающейся. Это была госпожа Бай. Госпожа Цэнь прекрасно знала, что видит сон, очень давний сон. Но она не могла вырваться из этого сна. Она увидела, как её молодая я лёгким шагом идёт к госпоже Бай. В доме, за дверью, в месте, защищённом от ветра, стояла маленькая колыбель, в которой лежал ребёнок чуть старше года. Он не спал, его круглые глаза смеялись, и он лепетал. Над колыбелью висели две связки колокольчиков, свисали кисточки; маленькая ручка дёргала — и раздавался звон. «Маркиз наконец-то сделал?» «Да куда там, — смеясь, ответила госпожа Бай. — Он уже больше года уверял, что сделает, но наконец понял, что у него нет времени мастерить для А Нянь игрушки, и смилостивился — велел купить. Я давно говорила, что ему не выкроить времени, а он не верил, заставлял нас ждать. А то мы бы уже давно играли с колокольчиками, правда, А Нянь?» Маленькая Лу Нянь ничего не понимала; мать с ней играла, и она радовалась, размахивая руками и ногами. «Маркиз тоже любит А Нянь, поэтому хотел сделать сам». Услышав это, госпожа Бай прищурила свои фениксовые глаза, улыбка её была полна нежности, и она проворчала: «Он просто слишком занят, но ничего не поделаешь. Он в молодости унаследовал титул, и старших родственников, которые могли бы помочь, у него нет, так что приходится много работать». «Верно». «Хватит болтать, — госпожа Бай указала на блюдо с закусками, полное сладостей, цукатов и орехов, — я тут нашла, что леденцы из сахарного тростника неплохие, ты тоже попробуй». … Картины перед глазами рассеялись с весенним ветерком. Снова прояснилось — осень, цветущий османтус. Лу Нянь стала на несколько месяцев старше, у неё пухлые щёчки и чёрные глаза. Перед ней на корточках сидела маленькая служанка и гремела барабанчиком-погремушкой: «Барышня, посмотри, что это? Это барабанчик, который маркиз вам сделал!» Лу Нянь закричала «о-о» и, перебирая круглыми ножками, направилась к ней. Она только недавно научилась ходить, её шатало, а другая нянька, согнувшись, поддерживала её. Она почти бегом добежала до служанки, схватила погремушку и залилась смехом. Слов она знала ещё мало и не могла выговорить «барабанчик», у неё получалось только «па-па». Госпожа Бай рассмеялась. «А Нянь нравится? — госпожа Цэнь подошла поближе, чтобы рассмотреть. — Этот барабанчик, кажется, отличается от тех, что продают в лавках». «Маркиз сделал его сам, — сказала госпожа Бай. — Он сказал, что это проще, чем колокольчики, сделал в свободное время, и она уже два дня с ним не расстаётся». «Вот как… Тогда, А Нянь, дай и мне поиграть, хорошо?» Маленькие ручки крепко прижали барабанчик к себе, Лу Нянь повернулась и спряталась за няню. «Жадина», — притворно рассердилась госпожа Бай. Лу Нянь высунула пол-лица из-за няни и, оскалившись, улыбнулась матери. Из маленькой кухни вышла повариха с подносом и с радостью поставила его на столик рядом с госпожой Бай. Госпожа Бай улыбнулась: «Только что приготовили печенье с османтусом. Османтус собрали пару дней назад, попробуй свеженького, по сезону». … Наступил первый месяц года. Госпожа Цэнь снова пришла в сад Весеннего Сияния. Повсюду были наклеены новогодние картинки, служанки и няньки были нарядные и радостные. Лу Нянь была одета во всё красное, даже плащ был красным, на голове два пучка, перевязанные красными лентами. «Как же всё ярко». Госпожа Бай, глядя на дочь, игравшую в снегу во дворе, мягко сказала: «Ей самой нравится, обязательно всё красное, другой цвет не хочет. И каждый день просится играть в снег, одежду приходится менять каждый день. Хорошо, что перед Новым годом я сшила ей несколько красных комплектов, иначе бы не хватило». «Красный цвет радует глаз». «Да, — госпожа Бай, смеясь, протянула горсть кедровых орешков. — Знаю, что ты любишь, ешь побольше». Госпожа Цэнь взяла, целую горсть. В блюде, как обычно, были разные орехи и леденцы — целых два набора по восемь сортов. Не то чтобы они были красиво разложены, главное — чтобы было «много». … Снова лето следующего года. В резиденции маркиза Динси родился новый сын. На третий день после рождения Лу Цзюня в дом приехало много гостей, и госпожа Цэнь тоже пришла по приглашению. Просторный сад Весеннего Сияния был таким переполненным, что яблоку негде было упасть. Госпожа Бай, родившая всего несколько дней назад, полулежала на кровати. Видимо, она хорошо восстановилась, потому что выглядела бодрой. «Видела А Цзюня?» — с тёплой улыбкой спросила госпожа Бай. «Ещё нет. Его держит акушерка, вокруг много народу, я зайду попозже». Лу Нянь сидела внутри кровати, рядом с госпожой Бай, и играла с игрушкой. Госпожа Цэнь тихо спросила её: «А Нянь, братик красивый?» Лу Нянь подняла голову, скривила губы, прижалась к матери и буркнула: «Некрасивый». Госпожа Бай рассмеялась, обняла дочь и сказала: «Через несколько дней станет красивым». «Правда?» — Лу Нянь загнула пальцы, считая, и покачала головой. — «Некрасивый — не надо; глупый — не надо…» Няньки тоже рассмеялись. Госпожа Бай схватилась за живот от смеха, охнула несколько раз и только тогда пришла в себя. Объяснила: «Когда я рожала А Цзюня, маркиз волновался, ждал, но ещё и с А Нянь занимался. Она не могла внятно сказать, а он сгоряча назвал её «глупой». Она запомнила. Теперь некрасивого брата не надо и глупого не надо». Госпожа Цэнь тоже улыбнулась. На третьи роды акушерка, держа Лу Цзюня, наговорила много добрых пожеланий. Гости окружили их, госпожа Цэнь не видела, что в центре. Когда настала её очередь добавлять «счастье» в таз, тот уже был полон золотых и серебряных слитков. Она опустила маленький серебряный слиток, и он затерялся среди других, исчезнув из виду. Она слышала, как кто-то смеясь говорил, что маркиз Динси насыпал пол-таза золотых слитков, и если бы не боязнь, что другим гостям некуда будет класть, он бы, наверное, сам заполнил таз до краёв. Госпожа Цэнь, выслушав, повернулась к дому. Маркиз Динси был высок, его сразу можно было увидеть. Он ловко держал сына и, разговаривая с гостями, сиял. Госпожа Цэнь снова вспомнила о блюдах с закусками. В саду Весеннего Сияния они всегда были полны до краёв — и в праздники, и в будни. Каждый раз, когда она приходила, их было в изобилии. Не то что в семье Цэнь. С тех пор как дядя стал пользоваться благосклонностью государя, семья Цэнь за последние два года стала жить зажиточнее, но и расходы выросли. Только в доме старшей ветви можно было увидеть полные блюда с разными сладостями и орехами, аккуратно и красиво разложенными. Госпожа Цэнь ела их редко. Это было угощение для гостей, а она была племянницей, а не гостьей. Но, по сравнению с той аккуратностью, ей больше нравилось изобилие, та щедрость, которая глубоко запала ей в душу. … Разные картины сменяли друг друга. Госпожа Цэнь ни за что не хотела видеть сны о своей молодости, но во сне она была не властна над собой, и, даже понимая, что это сон, никак не могла проснуться. Снова переменилось — начало осени. Госпожа Бай полулежала на кровати, некоторое время зажимая рот рукой. Она похудела, щёки впали, но при виде гостей всё так же мягко улыбалась. «Лежать больной — тоска, людей мало. Хорошо, что ты часто меня навещаешь. С чего бы ты мне надоела? Я бы хотела, чтобы ты приходила каждый день. Маркиз тоже устаёт: днём на службе, а ночью ещё переживает из-за меня, набрался смелости выпросить разрешение на приглашение лекарей. Императорские лекари сказали ему, что у меня ничего серьёзного, просто смена сезона подорвала здоровье. Я своё тело знаю. Думаю, просто простудилась, отлежусь. А он перепугался, сам себя накручивает, говорит: вдруг со мной что случится, А Нянь и А Цзюнь такие маленькие, что тогда делать? Просто смех! Я и сказала ему: если со мной что случится, резиденции маркиза без хозяйки не остаться, пусть он скорее женится снова. Я уйду рано, дети не будут помнить, тогда и с мачехой легче будет ладить. Если же они будут плакать и звать родную мать, мачехе тоже будет трудно. Он рассердился, отчитал меня, а я опять ему сказала, что со мной всё в порядке, просто нужно отлежаться. Я ещё должна вырастить А Нянь и А Цзюня, как же я смогу их бросить? Вчера маркиз опять накрутил себя, так что даже А Нянь перепугалась: среди ночи проснулась в слезах, искала меня, боялась, что я умру… Вот ведь! Это всё маркиз её напугал!» Госпожа Бай, даже больная, была словоохотлива, но настроение у неё было хорошее. Госпожа Цэнь слушала её и говорила: «Верно, самое главное — чтобы ты сама была уверена. Я думаю, это всё из-за того, что, когда ты рожала А Цзюня, было очень жарко, и ты, выбиваясь из сил, застудилась, чем и нажила себе хворь, а теперь она дала о себе знать…» Госпожа Бай не боялась, что о ней скажут, и продолжала смеяться. На следующий день после этого разговора госпожи Бай не стало. Госпожа Цэнь пришла на похороны и слышала, как люди из резиденции маркиза говорили, что болезнь не удалось сдержать, начались судороги, она впала в кому и больше не проснулась. Родственники Бай рыдали у гроба, причитая: «Слишком быстро», «Всего месяц от начала болезни», «Она сама не верила, что тяжело больна»… Только госпожа Цэнь думала: слишком медленно, слишком медленно. Так медленно, что она не выдержала и добавила ещё сильное средство, и наконец дождалась результата. Это была её победа. И её долгое богатство и процветание. В следующее мгновение картина перед глазами стала багровой, словно на неё вылили ведро крови, которая закапала вниз. Разные, большие и маленькие Лу Нянь окружили её — пятилетняя, пятнадцатилетняя, тридцатипятилетняя — снова и снова кричали: «Ты убийца!», «Ты убила мою мать!», «Я заставлю тебя заплатить!» Шумно, пронзительно. Пока она не увидела, как Лу Нянь, подняв мотыгу, замахивается на неё, как на столб. Госпожа Цэнь вскрикнула и открыла глаза. Всё ещё глубокая ночь, за окном воет холодный ветер. Она приподнялась, опираясь на руки, и провела ладонью по лицу. Няня Ли уже зажгла лампу, на этот раз она была очень осторожна и не наткнулась на стулья. «Вам приснился кошмар? — тихо спросила она. — Кажется, я слышала, как вы говорили во сне». Госпожа Цэнь, всё ещё не придя в себя от бешеного сердцебиения, спросила: «Что я говорила?» «Я не расслышала…» Госпожа Цэнь велела ей налить горячей воды, выпила залпом и сказала: «Приснилось кое-что плохое из прошлого». Няня Ли побледнела: «Неужели опять то же самое…» «Замолчи! — резко оборвала её госпожа Цэнь, перевела дыхание и добавила: — Нет, не то же самое». Няня Ли опустила голову и замолчала. Она знала, что было два с лишним года назад, а что теперь — не могла догадаться. Госпожа Цэнь переоделась в чистое нижнее бельё, и когда легла, начался кашель — не такой сильный, чтобы, казалось, вывернуть внутренности, но тоже невыносимый. В полусне за окном снова потянуло запахом. Примерно тем же, что и вчера, — из сада Весеннего Сияния доносился запах тушёного мяса, густой и насыщенный. На этот раз госпожа Цэнь не почувствовала голода, только страх и тошноту. Неужели… Нет, не может быть. Те тайные средства действуют бесшумно. Тогда их не заметили, как же теперь… Но почему именно тушёное мясо? А Вэй хорошо готовит, возможно… В голове смешались разные мысли, горло сжалось, госпожа Цэнь сильно закашлялась, вдруг приподнялась на кровати, высунулась за край, кашель перехватил дыхание, и её вырвало. Няня Ли снова вскочила, на этот раз зажгли несколько масляных ламп. Разбудили служанок из боковой комнаты, те поспешно принялись убирать. Госпожа Цэнь прополоскала рот и обессиленно прислонилась к няне Ли. Из-за того, что вечером она ела острую пищу и пила вино, в комнате стоял неприятный запах, и маленькая служанка вынуждена была открыть окно, чтобы проветрить. Вместе с воздухом внутрь хлынул тот самый навязчивый аромат. Госпоже Цэнь стало ещё хуже, её чуть не вырвало снова, и она, закутавшись в одеяло, перебралась в западную комнату. Там была только лежанка, и не так тепло, как в спальне. Госпожа Цэнь кое-как устроилась и после такой ночи наутро выглядела ещё хуже. Солнце светило мягко. В саду Весеннего Сияния Лу Нянь завтракала лапшой. Няня Мао сварила тонкую лапшу, заправила мясным бульоном, посыпала зелёным луком и положила кусок разваристого мяса. Вчера утром они ели то же самое. Няня Вэнь как-то говорила, что когда у барышни плохое настроение и она не может уснуть, она либо точит ножи, либо режет овощи, либо тушит мясо. Няня Мао не заметила, что у барышни плохое настроение, но когда госпожа готовит, кто же ей запретит? Вот только запах был такой вкусный, что даже во сне текли слюнки. Поэтому утром лапша с большим куском мяса была для тех, кто всю ночь маялся от запаха, истинным наслаждением. Госпожа съела с удовольствием и велела приготовить то же самое и сегодня, поэтому прошлой ночью на кухне опять сварили мясо. Когда они уже ели, пришла наложница Лю, и няня Мао подала ей такую же миску. В главном доме. Лу Нянь маленькими глотками пила бульон, предложив наложнице Лю есть и говорить. Та сказала: «Сегодня выглядит ещё хуже, чем вчера. Я стояла у двери и видела, как служанка выносит одеяло из западной комнаты обратно в спальню — значит, прошлой ночью госпожа маркиза даже место для сна меняла. В углу двора куча угольной пыли. Я спросила, не вырвало ли кого, служанка не ответила, но думаю, что да. Я упомянула об этом жене наследника, когда та пришла засвидетельствовать почтение. Жена наследника спросила госпожу маркиза, не позвать ли лекаря, но та сказала, что не надо, это старая болезнь». Лу Нянь повернулась к А Вэй: «Фэн Чжэнбиня, спустя много лет, вырвало от фруктового чая — это ещё можно понять, но отчего вырвало госпожу Цэнь? От тушёного мяса? В резиденции, не редкость, раз в десять дней-полмесяца мясо тушат, она же его ест». А Вэй кивнула. Она ела с госпожой Цэнь за одним столом только раз, на банкете в честь приезда, и отлично помнила, что тогда тоже было тушёное мясо, и госпожа Цэнь действительно съела несколько кусков. У разных людей вкус разный, есть небольшие отличия, но А Вэй не считала, что её стряпня настолько отличается от той, что на большой кухне, чтобы у госпожи Цэнь при одном запахе началась рвота. «Может быть, как с кедровыми орешками, — предположила А Вэй, подумав. — Раньше могла есть, а потом вдруг перестала?» Лу Нянь, услышав это, опустила глаза на свою миску. Постное мясо нежное, жирное, мягкое. Фэн Чжэнбинь боялся вспоминать Цзинь Чжи, поэтому боялся фруктового чая. А госпожа Цэнь? Неужели кто-то готовил для неё мясо? А Вэй вынесла вердикт: «Будет есть или нет — как только поставят перед ней, так и узнаем». В полдень на большой кухне по заказу приготовили тушёное мясо. Наложница Лю снова пошла в сад Ханьюань, желая прислуживать госпоже Цэнь за едой. Госпожа Цэнь, конечно, не согласилась. В саду Ханьюань не так просторно, как в саду Осенней Лазури, комнаты маленькие, и людей мало. Наложница Лю, пройдя под навесом, проникла в дом и, хотя не смогла пройти в западную комнату, стоя в средней и не имея перед собой ширмы, прекрасно видела, что происходит в западной. Госпожа Цэнь в этот момент была сама не своя, и, увидев миску с тушёным мясом, помрачнела. «Ни кусочка не тронула, — рассказывала наложница Лю, вернувшись в сад Весеннего Сияния. — Мало того, сегодня она была разборчивее, чем вчера. Потыкала палочками в угря, долго смотрела, не ела. Пряный тофу тоже не попробовала. Съела паровую яичную кашицу, немного овощей — и всё. Няня Ли велела служанке передать на большую кухню, чтобы готовили что-нибудь лёгкое». Лу Нянь не понимала: «Вчера ещё просила готовить понаваристее, а сегодня — лёгкое?» А Вэй тщательно вспоминала блюда, которые были в полдень, особенно угря, которого госпожа Цэнь потыкала и не стала есть… Угорь в резиденции тушат с вином и водой, добавляя сладкий соус, выпаривают до густоты, а в конце добавляют бадьян и тмин. Если правильно соблюсти огонь, кожа не сморщивается, мясо не разваривается. Общее с тушёным мясом — специи, они совпадают. Что касается пряного тофу, в резиденции при его приготовлении используют только бадьян, без тмина. Но бадьян — такая распространённая специя… Внезапно А Вэй озарило. Она крепко сжала руку Лу Нянь, глубоко вздохнула и, стараясь говорить спокойно, спросила: «Расскажите ещё раз, чем болела бабушка?» Лу Нянь удивилась, но, глядя в глаза А Вэй, не стала торопиться: «У неё кружилась голова, тошнило, не было сил, сердце временами колотилось. Она лечилась почти месяц, но улучшений не было. Однажды у неё случился приступ, и она…» А Вэй медленно кивнула. Лу Нянь спросила: «Ты что-то поняла?» А Вэй повернулась к няне Вэнь: «Няня, как вы думаете? Похоже?» «Немного похоже, — вздохнула няня Вэнь. — Это растение называется анис звёздчатый ядовитый». Лу Нянь моргнула, растерянно и в то же время взволнованно: «Что?» Наложница Лю тоже не поняла. А Вэй тихо объяснила: «Это лекарство, обычно для наружного применения, оно ядовито, его нельзя принимать внутрь. Бадьян обычно имеет восемь лучей, а ядовитый анис очень похож на него, но у него лучей больше, обычно от одиннадцати до тринадцати. Кто не знает, может легко ошибиться. Я не знаю, как госпожа Цэнь его подсыпала — если смешала с бадьяном в еде, то проблемы должны были возникнуть не только у бабушки. Возможно, она перемолола его в порошок и добавила в лекарство бабушки или как-то иначе. Но она, должно быть, знает об этом сходстве и теперь, испугавшись, не решается есть блюда с бадьяном. Однако…» Лу Нянь, дрожа от того, что причина смерти её матери, возможно, раскрыта, услышав это «однако», вернулась к реальности: «Однако что?» А Вэй привела мысли в порядок: «Всё очень похоже на отравление ядовитым анисом, но нет одного обязательного симптома — пены изо рта и судорог конечностей». Лу Нянь опешила. Когда у матери случился приступ, её, Лу Нянь, нянька унесла, и она не видела. Но если бы была пена изо рта, разве никто бы не заподозрил «отравление»? А Вэй поняла её сомнение и ответила: «Потому что это больше похоже на эпилепсию. Что именно произошло, может знать только дедушка». Лу Нянь была в смятении. Наложница Лю, видя это, пожалела её: «Даже если всё так, как говорит барышня, госпожа маркиза не признается. Столько лет прошло…» «Не будем пока спрашивать дедушку, чтобы случайно не выдать себя. Будем давить на госпожу Цэнь, — А Вэй легонько погладила Лу Нянь по спине. — Мы послали Сюй Фудэ разузнать про кедровые орешки. Как только будут результаты, мы обязательно вытащим наружу лисой хвост госпожи Цэнь. Вы не торопитесь, не торопитесь, уже скоро…»