Глава 89. Но почему моя мать должна вас прощать?

Снег и ветер остались за дверью. На двери висела тяжёлая стёганая занавеска, свет проникал только через плотно закрытые окна по бокам, в комнате отчетливо разделились свет и тень. Маркиз Динси сидел в тени, черты его лица скрывала глубокая тень, видны были только глаза — очень чёрные. Наконец он глухо спросил: «Что ещё хочешь сказать? Выкладывай всё сразу. При твоём характере и болезни, если скажешь только половину, тебе же будет хуже». Лу Нянь усмехнулась и дёрнула рукой. А Вэй держала её крепко, и сначала Лу Нянь не могла высвободиться, но та мягко сказала: «Я в порядке». Рука разжалась. Лу Нянь встала и, повернувшись к маркизу Динси, вмиг утратила всю свою нежность, оставив лишь глубокую ненависть и упрёк. «Вы дорожите своей репутацией, поэтому госпожа Цэнь могла повсюду говорить, что я плохая, что я непокорная падчерица. Поэтому я могу называть госпожу Цэнь отравительницей — она убийца. Поэтому, когда мы с госпожой Цэнь ссорились, вы были отцом и мужем, который оказался между двух огней и ничего не мог поделать. Не говорите мне, что она никогда не говорила обо мне плохо. Вы хорошо знаете военную тактику — наблюдать с безопасного расстояния, убивать чужой рукой, натравливать тигра на волка, сеять раздор. Неужели мне нужно объяснять вам, как она всем этим пользовалась? И не говорите, что вы её не раскусили. При дворе всё хитросплетено, у каждого свои приёмы, но в конечном счёте всё сводится к одному. Вы плавали в этих водах десятилетиями — неужели вы этого не понимаете? Понимаете. Вы всей душой посвятили себя служению государю, вы всё видите очень ясно. По одному взгляду государя вы понимаете, что он задумал. А госпожа Цэнь обвела вас вокруг пальца только потому, что вы вообще не пытались её раскусить! Не пытаетесь, не думаете, не прилагаете усилий — что же вы можете понять? По сути, эти женские дрязги и ссоры не стоят вашего внимания. По сравнению с вашей карьерой и репутацией, с благосклонностью государя к резиденции маркиза Динси — жена, дочь — всё не важно». У маркиза Динси перехватило горло, но он сдержал слово, данное себе: дал Лу Нянь выговориться, не оправдываясь и не перебивая. «Я ненавижу госпожу Цэнь, я готова сожрать её мясо и спать на её шкуре. Я сдержалась и не убила её, и не требую, чтобы вы её убили. Я всего лишь прошу вас дать ей развод и заявить в управу. Вы не соглашаетесь — не потому, что вы действительно помните о её заслугах в рождении и воспитании детей, а потому, что вы не хотите брать на себя смелость решительного разрыва. Я знаю, чего вы боитесь — стать посмешищем, потерять лицо, боитесь натиска великого хранителя Цэня! По сравнению с властью и благосклонностью великого хранителя Цэня, наша резиденция маркиза Динси действительно не соперник. У великого хранителя Цэня есть ещё один родственник — герцог Аньго. А у вас? Семья Бай — семья учёных, но без положения. Поэтому вы взвешиваете всё, я не вижу в вас ни крови, ни смелости, одни расчёты». Если сначала Лу Нянь ещё сдерживала свои эмоции, то, произнеся эту длинную речь, она выплеснула весь гнев. Она немного походила по комнате, её шаги выдавали раздражение, и наконец она остановилась у стола. Правой рукой она оперлась о край, пальцы крепко вцепились, на худой руке вздулись вены. «Всё хорошее — вам, всё плохое — мне. Ничего страшного! Я могу быть ножом. Ради мести за родную мать я готова быть не только ножом, но и свиньёй, собакой, дьяволом, кем угодно! Мне всё равно, что вы думаете. Вы можете получать выгоду, не прилагая усилий, но только не смейте притворяться, что смазываете углы. Нет в этом необходимости! Что вы мне сделаете? Вы отец, которому дорога репутация. Даже если я сорву крышу с резиденции маркиза Динси, вы не выгоните нас с А Вэй. Я вам советую: смиренно принимайте эту выгоду и радуйтесь, а не важничайте передо мной. Бессмысленно, совершенно бессмысленно. Если вам не надоело, то мне надоело возиться! Мне нужно беречь силы, чтобы бороться с семьёй Цэнь. Я нанесла госпоже Цэнь три удара ножом — у нас с семьёй Цэнь теперь кровная вражда. Вы боитесь великого хранителя Цэня и не смеете тронуть госпожу Цэнь. Не волнуйтесь, я не боюсь. Я уничтожу всю семью Цэнь. Сегодня я пощадила госпожу Цэнь, но потом всё равно с ней рассчитаюсь. Вы сами прикиньте, что вам выгоднее — защищать меня и свалить великого хранителя Цэня или ходить на задних лапках перед семьёй Цэнь и вымаливать прощение, предав меня». Лу Нянь говорила, запыхавшись. А Вэй уже налила чай и протянула ей: «Промочите горло, прежде чем продолжать». Лу Нянь залпом выпила. Чай с красными финиками и ягодами годжи — сладковатый, тёплый, не обжигающий. Он приятно скользнул по горлу, и Лу Нянь почувствовала облегчение, её настроение немного успокоилось. «Я не ругалась, — Лу Нянь глубоко вздохнула и медленно выдохнула, — я просто говорю по делу». «Да, вы всегда убеждаете людей добром, — А Вэй улыбнулась, повторив слова Лу Нянь, и повернулась к маркизу Динси, ласково спросив: — Вы согласны?» Маркиз Динси провёл рукой по лицу. Он считал, что Лу Нянь только что прочитала ему нотацию. Отец и дочь — разве можно так разговаривать? Но, глядя на улыбку А Вэй, на настроение А Нянь — то ли спокойное, то ли нет, — маркиз Динси не мог сказать ей ни слова поперёк. Он действительно боялся. Как бы А Нянь его ни упрекала, в глубине души маркиз Динси не хотел видеть её в припадке истерии. Поэтому он изо всех сил изогнул уголки губ вверх, изобразив, как ему казалось, добрую и приветливую улыбку: «Да, А Нянь говорит по делу, а я слушаю. Всё правильно». Лу Нянь усмехнулась, с презрением. Она подняла руку и вытащила из волос золотую шпильку, в мгновение ока сняв все украшения. Длинные волосы рассыпались. Она с силой потёрла виски и уши — хотя только что вытиралась, но кровь с волос не отчистилась. Лу Нянь дёрнула волосы и прокомментировала: «Воняет невыносимо!» А Вэй подняла её волосы и нежно провела по ним пальцами: «Я велю няне Вэнь принести горячей воды, вы хорошенько вымоете». Лу Нянь кивнула и пошла во внутреннюю комнату. Маркиз Динси всё время смотрел на них, мать с дочерью, и только в этот момент он с удивлением обнаружил, что у Лу Нянь очень много седых волос. Эти седые волосы были не на поверхности. Когда она обычно делала пучок, видны были только чёрные, блестящие. Только когда волосы распускали, открывая внутренние пряди, можно было увидеть бесчисленные серебряные нити. Он, Лу И, прожив столько лет, почти не имел седых волос, а его дочь уже… Маркиз Динси невольно глубоко вздохнул. Его настроение, которое ещё мгновение назад было несколько взволнованным и раздражённым из-за слов А Нянь, в этот момент стало растерянным и беспомощным. Это он был виноват перед А Нянь. Как бы сильно она его ни ругала — поделом. Седые волосы, истерия, упрямый до безумия характер — всё это было как метательные ножи, которые резали его кожу, разрывали сухожилия, снова и снова напоминая ему, что А Нянь прошла через неисчислимые страдания. А виновниками были и госпожа Цэнь, и он сам — её родной отец. Несколько раз он открывал рот, несколько раз сдерживался и наконец нашёл в себе силы заговорить: «А Вэй, твоя мать…» А Вэй не пошла за Лу Нянь. Она снова налила чашку чая с ягодами годжи и медленно пододвинула к нему. Но когда маркиз Динси протянул руку, чтобы взять её, А Вэй надавила пальцем на крышку. «Как вы собираетесь поступить с госпожой Цэнь?» — спросила она. Маркиз Динси удивился. Сначала А Нянь, потом А Вэй? Подумав, он не удивился — мать с дочерью всегда были заодно. Когда А Вэй сердилась, она тоже никому не спускала. Кстати, то, что они не устроили скандал в саду Ханьюань, а пришли в сад Весеннего Сияния и «говорили по делу», уже было проявлением уважения к нему. «Твоя мать высказала всё, что хотела. Теперь ты скажи», — сказал маркиз Динси. «Хорошо, — легко согласилась А Вэй. — Убить — вы не убиваете, развестись — вы не разводитесь. Что же, вы хотите оставить госпожу Цэнь в резиденции и каждый день устраивать сражения? Утром моя мать приходит и что-нибудь крушит, днём второй дядя рыдает и причитает, а вечером, может, дети Лу Чи и Лу Цзюня встанут в ряд и будут плакать, у кого громче? Если вы на это согласны, я советую вам не ходить в присутствие, а лучше сидеть в резиденции и смотреть. А то как бы однажды, когда вы будете заняты с сослуживцами, какой-нибудь управляющий не ворвался бы к вам с докладом, что в резиденции хватаются за ножи и вот-вот прольётся кровь». У маркиза Динси голова пошла кругом. Надо сказать, что язвительность А Вэй отличалась от «разговоров по делу» А Нянь, но оба его ошеломляли. Когда голова шла кругом, он, естественно, не мог тщательно обдумывать слова и выпалил: «С чего бы это хвататься за ножи?» «Это я никогда не хваталась за нож? Или сегодняшние три удара матери были недостаточно сильны? — с усмешкой спросила А Вэй. — Я вам, дедушка, советую: не думайте, что если вы спокойно позволяете нам выплёскивать гнев, то вы правы, и что если мы требуем убивать, то мы хулиганим. Если вы оставите госпожу Цэнь в резиденции, с одной стороны — старший дядя, с другой — младший дядя, и посмотрите, что будет. Такой приличный человек, как вы, хотите в конце концов остаться в одиночестве, когда все от вас отвернутся? Если вовремя не решиться — потом будет только хуже!» Маркиз Динси перевёл дух: «Если отправить её в поместье подлечиться, станет ли твоей матери легче?» А Вэй прищурилась и улыбнулась — улыбка была яркой, но не выражала ни радости, ни веселья. Она подошла к двери и откинула тяжёлую стёганую занавеску. Холодный воздух ворвался вместе с ветром, и в свете заплясали снежинки. «Что значит «легче»? — А Вэй повысила голос, и каждое её слово, подхваченное ветром, долетало до ушей маркиза Динси. — Это когда широко открыты все двери, а не когда ей приоткрывают маленькое окошко и спрашивают, почему она недовольна!» На холодном воздухе маркиз Динси вздрогнул. А Вэй стояла на сквозняке, прямая, и смысл её был ясен — она его выпроваживала. Маркиз Динси встал — он не хотел, чтобы А Вэй простудилась. «Я сначала отправлю госпожу Цэнь в поместье, — вздохнул он. — Остальное пока оставим, чтобы не давать обещаний, которые не смогу сдержать». А Вэй подняла глаза: «Вы хотите восстановить отношения с матерью?» Маркиз Динси горько усмехнулся: «Разве я хочу быть врагом своей дочери?» «Но почему моя мать должна вас прощать? — спросила А Вэй. — Вы дали ей плоть и кровь, и узы отца и дочери не прервать, но разве одной плоти и крови достаточно для любви и почтения?» Маркиз Динси не нашёлся с ответом. Он некоторое время смотрел на А Вэй, потом очнулся на холодном ветру и поспешно ушёл. Со спины он казался убегающим с поля боя. А Вэй разжала руку. Занавеска снова упала, заслоняя холодный ветер. Она повернулась и посмотрела на жертвенный столик, где стоял маленький фарфоровый сосуд, из которого поднимался тонкий дымок. Некоторые вещи невозможно простить. Тоска и чувство вины Лу Нянь перед Юй Жувэй, тысячи чувств, разделённые вечностью, никогда не найдут отклика. Сделав несколько глубоких вдохов, А Вэй привела мысли в порядок и пошла в спальню к Лу Нянь. Няня Вэнь принесла горячую воду, уложила Лу Нянь на канапе и принялась мыть её длинные волосы. А Вэй придвинула табурет и села рядом помогать. Лу Нянь смотрела на потолок, но взгляд её был рассеян — неизвестно, о чём она думала. А Вэй мягко заговорила с ней. «Дедушка, наверное, отправит госпожу Цэнь в поместье. До Нового года меньше месяца, она не вернётся, и все в столице поймут, что с ней что-то не так. Как только новости разойдутся, семья Цэнь тоже опозорится. Конечно, не только позором мы их возьмём. Между госпожой Цэнь и великим хранителем Цэнем обязательно возникнут разногласия. Нам останется только подлить масла в огонь — и мы выкорчуем их с корнем. Вы не торопитесь. Сейчас не вам нужно торопиться. Я вижу, вы очень точно оцениваете ситуацию. Дедушка с вами не может ни строго, ни мягко, а у двух дядей свои мысли — пусть у него голова идёт кругом. Если он начнёт смазывать углы не так, как вам хочется, мы уедем на несколько дней в тот винный дом. Вы не представляете, как хорошо госпожа Вэн привела там всё в порядок. Пожить немного — одно удовольствие. Тогда госпожа Цэнь уедет из столицы лечиться, мы уедем развеяться, все увидят, и дедушке будет неловко». Глаза Лу Нянь постепенно засветились, она подумала над словами А Вэй и сказала: «Поделом ему!» А Вэй улыбнулась. Любит ли маркиз Динси свою дочь? Ответ, конечно, — любит. Но он любит ещё больше себя и репутацию резиденции маркиза. Ему всё кажется, что можно найти способ, который не повредит и всех устроит. Разве такое возможно? А Вэй и Лу Нянь пришли, чтобы перевернуть стол. Когда всё летит вверх дном, уже не до планов. Когда смыли запёкшуюся кровь, Лу Нянь села перед туалетным столиком, а А Вэй вытирала её длинные волосы. В зеркале Лу Нянь видела сосредоточенное лицо А Вэй, и её сердце постепенно успокаивалось. «Я и вправду хотела её убить, — сказала она. — Но я ещё не готова». Лу Нянь сжала губы. Она знала свою болезнь. Она не боялась человеческих жизней, её руки уже были в крови врагов, но она должна была беречь свою жизнь. Она хотела жить. Она не могла оставить А Вэй. Она могла бы убить госпожу Цэнь, но А Вэй ещё не отомстила за семью Цзинь. Если она умрёт, что будет с А Вэй и няней Вэнь? Она пережила своё пятнадцатилетие в одиночестве и знала, как силён ветер и как свиреп снег. Она должна была крепко держать зонт, чтобы укрыть А Вэй от ветра и снега. Поэтому она временно оставила госпожу Цэнь в живых. Она должна была убедиться, что сможет выйти из этой ситуации, что сможет жить дальше, даже когда месть свершится. И тогда она без колебаний вонзит кинжал в сердце госпожи Цэнь. А Вэй наклонилась и обняла Лу Нянь за шею. Прижавшись головой к её голове, она с улыбкой спросила: «Ну что, вы готовы к первому банкету в честь победы?» Плечи Лу Нянь расслабились, и она слегка кивнула: «Всё хорошо, но обязательно должны быть жареные рисовые лепёшки». Время течёт, и от воспоминаний детства остались лишь отрывки. Мать когда-то рассказывала ей, что рисовые лепёшки бывают каждый месяц, но в двенадцатом месяце обязательно нужно съесть несколько жареных. Один год — один кусочек. А Цзюнь был слишком маленьким, ему давали только полизать лепёшку, и он довольно улыбался. А она держала тонкую лепёшку и сосала, так что пальцы становились липкими. А они, смеясь, говорили, что она — чумазая. Они — это её горячо любимая мать и когда-то очень, очень любимый отец…