Глава 90. Попробуй только ещё раз обругать мою тётю и двоюродную сестру!

Госпожа Сан вернулась к себе. Лу Цзюнь сидел на стуле, совершенно убитый горем. Госпожа Сан молчала, только приготовила горячую воду, чтобы вымыть руки — в саду Ханьюань она тоже испачкалась в крови. Наконец Лу Цзюнь сам пришёл в себя и спросил: «Жена, что будет с матерью?» Госпожа Сан потёрла пальцы о дно таза: «Наследник, вы всё ещё называете её «матерью»?» Лу Цзюнь горько усмехнулся: «Я так называл её тридцать лет». Привычка стала второй натурой, это «мать» слетало с языка бездумно. Госпожа Сан вытерла руки. Хотя старшая золовка и говорила, что «не надеется на дурака, который не отличает добра от зла», и госпоже Сан не хотелось вмешиваться в эти распри между мачехой и пасынком, между братом и сестрой, но, вспомнив, как старшая золовка была в крови, она всё же сказала несколько лишних слов. «Я понимаю, для вас это привычка, вы растеряны, не до того, — терпеливо уговаривала госпожа Сан. — Но госпожа маркиза отравила вашу родную мать. Если вы, наследник, продолжите считать её матерью, это будет слишком несправедливо по отношению к вашей родной матери. С одной стороны — родившая вас, с другой — вырастившая. Вы мечетесь. Я думаю, нужно помнить и о благодеянии, и о зле». «Почему… — Лу Цзюнь был в глубокой тоске. — Почему всё должно быть так сложно?» Госпожа Сан сказала: «Это госпожа маркиза всё усложнила. Она убила человека ради своей выгоды, и её постигнет возмездие. Наследник, вы согласны?» Тело Лу Цзюня напряглось. На мгновение ему показалось, что жена на что-то намекает. «Я просто вздохнул, не более того, — Лу Цзюнь сжал губы и торжественно добавил: — Я не о старшей сестре, правда». В это время снаружи пришла нянька передать, что маркиз Динси просит госпожу Сан прийти в цветочный зал для совещания. Госпожа Сан поняла, что речь пойдёт о госпоже маркиза, не стала медлить, встала и застегнула тёплый зимний халат. Лу Цзюнь тоже велел принести свой плащ. Видя, что он настаивает, госпожа Сан не стала его останавливать. Некоторые вещи госпожа Сан не решалась сказать Лу Цзюню прямо, но маркиз Динси мог. Только неизвестно, скажет ли маркиз или он ещё сам не разобрался. Супруги пришли в цветочный зал. Маркиз Динси сидел, и по одному его лицу было видно, что настроение у него очень плохое. Он сказал прямо: «Я думаю отправить госпожу Цэнь в поместье подлечиться. Сегодня же. Организуйте повозки и людей, выберите подходящее поместье». «Как это можно! — заволновался Лу Цзюнь. — Да, я знаю, она убийца, преступница, но сейчас она ранена, может, оставить её в резиденции, пока раны не заживут…» Маркиз Динси, у которого в саду Весеннего Сияния и так не осталось лица, сейчас был взбешён. Он перебил Лу Цзюня: «Подлечиться? Ты уверен, что она сможет поправиться, если останется в резиденции? Ты не веришь, что А Нянь будет раз в несколько дней приходить и наносить ей новые удары? Остановить её? По правде — ты не прав, по чувствам — у тебя нет лица, ни того, ни другого. Чем ты с ней будешь говорить? Или ты хочешь принудить А Нянь силой? Если у А Нянь начнётся приступ, она, чего доброго, и тебя пырнёт!» Лу Цзюнь спросил снова: «Скоро Новый год, а тогда…» «Спроси себя, — маркиз Динси глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться, — сможем ли мы вместе встретить Новый год? Сможем ли мы сесть за один стол и съесть праздничный ужин? Сможешь ли ты сесть за этот стол без предубеждения?» Лу Цзюнь не нашёлся с ответом. Маркиз Динси указал на него пальцем: «Видишь, ответ тебе ясен. Твоя старшая сестра права: ты просто не хочешь смотреть правде в глаза, хочешь убежать». Лу Цзюнь замолчал. Госпожа Сан быстро согласовала с маркизом Динси, куда отправить госпожу Цэнь, и поспешно отдала распоряжения. Лу Чи тоже услышал новости. Маркиз Динси только сел в кабинете, выпил глоток чая, как Лу Чи попросил о встрече. Анализируя выгоды и риски, Лу Чи понимал, что не должен перечить отцу, когда тот в гневе, но, будучи сыном, разве можно всё мерить только выгодой? Маркиз Динси знал, зачем он пришёл. Не слушая его просьб, он спросил только: «Каким человеком ты считаешь свою мать?» Лу Чи опустил голову, глаза его покраснели. Столько лет наставления матери всё ещё звучали в ушах. «А Цзюнь — твой старший брат, вы должны ладить. Старший брат должен быть добр, младший — почтителен. С А Цзюнем легко, ты не должен, пользуясь тем, что ты младше, проказничать. А Нянь неправильно меня понимает, но это между мной и ею. Она твоя старшая сестра, ты должен относиться к ней с уважением, если не получается — обходи стороной. Будь скромен, думай, прежде чем говорить, обдумывай, прежде чем делать, не будь суетливым. Если ты сделаешь что-то плохо, люди скажут, что маркиз с женой не смогли тебя воспитать. Так что ты должен стараться». … Лу Чи считал, что он следует всем этим правилам. Но он никак не ожидал, что слова матери расходятся с делом. Та мать, которую он знал, и та, что открылась сегодня, — два совершенно разных человека. «Мать…» — Лу Чи запинался, не в силах вымолвить ни слова. «Ты всё ещё считаешь, что я не должен был отправлять её в поместье?» — спросил маркиз Динси. Лу Чи вынужден был сказать: «Я сам отвезу её. Снег, она ранена, я беспокоюсь». «Не о чем беспокоиться, — отказал маркиз Динси. — Она не сама пойдёт. Пусть всё будет спокойно, не создавайте лишних проблем». Не отвезти, но хотя бы посадить в повозку можно. Лу Чи тщательно осмотрел повозку, убедился, что внутри толстые подушки, которые смягчат тряску и не причинят матери боли, и только тогда поблагодарил госпожу Сан. Госпожа Сан с каменным лицом сказала: «Не благодарите. Я не настолько жестока, чтобы мучить её в таких мелочах. Только пусть госпожа маркиза не создаёт мне проблем». Госпожу Цэнь принесли. Оценив обстановку и понимая, что она больше не властна над своей судьбой, она не стала тратить силы на сопротивление. Гнев и ярость от боли в ранах уже улеглись, она снова стала благоразумной. Вместо того чтобы срывать злость в резиденции маркиза Динси, госпожа Цэнь понимала, что должна сосредоточиться на семье Цэнь, на великом хранителе Цэне. Когда её укладывали в повозку, госпожа Цэнь, не обращая внимания на стоявшую в отдалении госпожу Сан, взяла за руку Лу Чи, который наполовину залез в повозку. «Не перечь маркизу. Он, конечно, не любит учить кулаками и даже довольно рассудителен, но у него сердце гораздо твёрже, чем ты думаешь. И уж тем более не связывайся с Лу Нянь. Она сумасшедшая, и что бы ты ни делал, ты будешь в проигрыше. Успокой свою жену, заботься о детях. На праздники съезди в семью Цэнь поздравить». Лу Чи кивнул: «Я знаю, я просто…» «Что просто? — спросила госпожа Цэнь. — Не ожидал, что я убивала, и не одного человека? Не ожидал, что я тридцать лет держала в руках резиденцию маркиза Динси и дала много выгоды семье Цэнь? Лу Цзюнь глуп и наивен, а ты будь благоразумен! Если бы я не была готова на всё, разве ты родился бы господином в резиденции маркиза?» Лу Чи остолбенел. Он не мог прийти в себя, даже когда повозка отъехала. Колёса оставили две длинные грязные полосы, уходящие из Ласточкиного переулка. Навстречу ехала другая повозка. Кучера перекинулись парой слов. Лу Чжи, услышав разговор, понял, что рядом тоже повозка из их резиденции. Он откинул полог и спросил: «Дядя Чжан, кто там? Куда это в такую погоду?» Дядя Чжан неловко ответил: «За город, старший господин. Я поеду». Лу Чжи, недоумевая, почему он уклоняется от ответа, вернулся в резиденцию, расспросил и остолбенел. Няня Ли рассказала, как бабушка убивала людей. Тётя нанесла бабушке три удара ножом, каждый до кости. Дед отправляет бабушку в поместье. Словно его ошарашило снежной лавиной, Лу Чжи долго не мог прийти в себя. Как же так? Он, в смятении, сидел в кабинете и вдруг увидел на полке метёлку из перьев. Чёрные перья, блестящие, маслянистые. Это была память о Генерале Чёрном Пере. Не потому, что он о нём скорбел, а потому что двоюродная сестра заставила его запомнить урок. Лу Чжи вздрогнул, вскочил и, не разбирая дороги, побежал во внутренний двор. Он ворвался в сад Весеннего Сияния, хотел было закричать, но Цинъинь приложила палец к губам, останавливая его. Она подошла и тихо сказала: «Госпожа отдыхает, старший господин, не будите её». Лу Чжи спросил: «А двоюродная сестра?» А Вэй была в маленькой кухне. Жареные рисовые лепёшки только что остыли, и она резала их на ломтики. Увидев, что Лу Чжи прибежал без зимнего халата, с красным от мороза лицом, А Вэй указала на стоявший рядом табурет: «Садись к очагу, погрейся». Лу Чжи послушно сел, поворошил маленькую ветку и сказал: «Я слышал». А Вэй ответила: «О». «Бабушка, я имею в виду родную бабушку Бай, — глухо сказал Лу Чжи. — Какой она была?» А Вэй взглянула на него: «Я тоже слышала рассказы матери, но она тогда была совсем маленькой. Кстати, ты видел свою бабушку по матери?» Лу Чжи, которому было не до правил разговора, услышав вопрос, ответил: «Видел. Несколько лет назад я ездил с отцом и матерью в Хуайнань. Мы пробыли там меньше двух недель. Потом я поступил в школу и больше не ездил — слишком далеко. В последние годы только переписываемся. Когда они упоминают меня, мать показывает мне письма, и на праздники я тоже пишу несколько слов, и она отправляет. Позапрошлым годом дядя приезжал в столицу, привёз много подарков и сказал, что бабушка беспокоится обо мне». Под хруст режущихся холодных лепёшек А Вэй выслушала рассказ Лу Чжи о семье Сан, затем отложила нож и повернулась к нему. «До этого возвращения в столицу я никогда не приезжала в гости, и ни один дядя из столицы не навещал меня. Не только потому, что слишком далеко. Теперь ты должен понимать: твоя мать вышла замуж далеко, а мою мать сослали. У меня тоже не было родственников по матери, которые интересовались бы, как я расту. Один только раз моя мать написала в столицу, прося помощи. Дедушка и семья прадедушки собрали три короба лекарств и пять тысяч лян, и госпожа Цэнь придумала способ, чтобы всё украсть. Моя мать ждала, пока у неё не опустились руки. И если бы она не вернулась в столицу, она бы даже не узнала, что дедушка не бросил её умирать». Рука Лу Чжи замерла, потом он снова принялся вяло ворошить дрова. Он молчал, на душе у него было тяжело, но он не знал, с чего начать. А Вэй продолжала: «Ты спросил, какой была моя бабушка. Могу сказать: если бы она узнала, что ты ходишь на петушиные бои, она бы не стала мягко уговаривать, а сразу бы тебя выпорола». Лу Чжи скривил губы и буркнул: «Я больше не хожу на петушиные бои». А Вэй улыбнулась: «Тогда она была бы довольна, что ты признал ошибку и исправился». Лу Чжи опустил голову. Перед его глазами появилась белая рука, держащая кусочек лепёшки. Он медленно поднял взгляд. «Знаешь, почему я сегодня приготовила это? — спросила А Вэй и сама ответила. — Потому что бабушка говорила: в двенадцатом месяце нужно есть жареные рисовые лепёшки — один кусочек, одно воспоминание». Лу Чжи, не говоря ни слова, взял лепёшку. Лепёшка была тонкой, он откусил уголок. Кунжутный аромат взорвался во рту, среди густой сладости чувствовался и молочный привкус. Воспоминания? Самым ярким воспоминанием этого года, без сомнения, была та ночь, когда двоюродная сестра с ножом заставила его резать курицу. Тогда он очень испугался, очень рассердился, возненавидел эту сумасшедшую тётку и её сумасшедшую двоюродную сестру, которую та привезла. Как можно было так поступить! А потом мать водила его по домам, и он извинялся — он потерял лицо. Но прошло несколько месяцев, и, оглядываясь назад, он более-менее научился понимать, что к чему. Если бы заставляли не его, подумал Лу Чжи, он, наверное, ещё похвалил бы двоюродную сестру за мастерство. Ах да. И тот куриный суп — послевкусие бесконечное. Доев лепёшку, Лу Чжи сказал: «Заверни мне ещё немного, я завтра в школу возьму». А Вэй приготовила много, завернула ему в масляную бумагу полный пакет. На следующий день. Лу Чжи вернулся в школу. Целый пакет жареных лепёшек он спрятал в шкаф. Долго хранится, в свободную минуту можно взять одну — хорошо. Он так хорошо придумал, но когда после полудня вернулся в общежитие, масляный свёрток уже лежал развёрнутый на столе, а лепёшек осталось всего несколько. Увидев его кислое лицо, присутствующие принялись насмехаться. «Лу Чжи, ты не будешь таким мелочным?» «Всего несколько лепёшек, не какие-то изысканные пирожные, дома их даже на стол не ставят». «Кто же тебе велел рассказывать о петушиных боях? Из-за тебя нас всех отругали и побили, и карманные деньги отняли. Съели несколько твоих лепёшек — что с того?» «Эх, в прошлый раз те лепёшки из батата ты тоже берёг как сокровище, теперь и эти берёжешь? Неужели их тоже твоя двоюродная сестра сделала?» «Мне тебя искренне жаль. У тебя такая сумасшедшая тётка, которая только и умеет, что мутить воду, покоя от неё нет». «Да-да, я слышал, твою бабушку отправили в поместье. У вас там вчера, наверное, всё вверх дном было?» Лу Чжи стиснул зубы. В школе были и те, кто прилежно учился, и немало бездельников из знатных семей. Раньше он принадлежал ко вторым. Хотя был немного младше, в этой компании он пользовался некоторым авторитетом. После того как двоюродная сестра проучила его, он, можно сказать, исправился, по крайней мере, перестал с ними якшаться, поэтому то и дело возникали трения. Обычно они просто задевали его словами, и жаловаться учителю на это было бы смешно. Лу Чжи не любил быть ябедой, к тому же отец с дедом уже договорились, что после Нового года он перейдёт в другую школу. Оставалось всего ничего, можно было как-то перетерпеть. Но сегодня терпеть было нельзя. «Большая сумасшедшая, маленькая сумасшедшая — мы тебе поможем, а то ты сам станешь сумасшедшим». Под общий хохот сжатый кулак Лу Чжи вдруг взметнулся и со всей силы обрушился на живот насмешника. Тот согнулся от боли, часто задышал. С ненавистью Лу Чжи сказал: «Попробуй только ещё раз обругать мою тётю и двоюродную сестру!» … Вчера только отправили госпожу Цэнь, а госпожа Сан сегодня ещё не пришла в себя. Лу Цзюнь выглядел более бодрым, чем вчера, но настроение всё ещё было неважное. Супруги ещё не оправились от семейных потрясений, как из школы пришло срочное сообщение: Лу Чжи подрался с одноклассниками, причём это была массовая драка.