Глава 91. Твой сын смелее тебя!

Снег перестал идти ещё полдня назад. Выпало на два пальца, поднялся ветер, снежную пыль закрутило. Не то что выйти на улицу — даже в комнате, где стояла жаровня, слушая завывания ветра за окном, нельзя было не дрожать от холода. В тесной повозке, естественно, тоже было холодно. Только что супруги, получив известие, не говоря ни слова, отправились в школу. Спешили так, что госпожа Сан не успела даже взять тёплую грелку для рук, и та уже остыла. К тому же драка была «горячей», и у ворот школы выстроилась длинная очередь из повозок разных домов. Поскольку обстоятельства были ещё не ясны, кто-то выглядел серьёзным, кто-то оживлённым, некоторые даже пользовались случаем, чтобы завязать разговор. Главный смотритель и учителя тоже не стали устраивать публичного разбирательства, а велели «всем разойтись по домам», а завтра обсудить наказание. Учеников, замешанных в драке, постепенно отпускали. Затор у ворот понемногу рассасывался, и осталась только повозка резиденции маркиза Динси. Тут Лу Цзюнь заметил неладное и тихо сказал госпоже Сан: «Почему А Чжи не выходит? Неужели он не просто замешан, а зачинщик?» Госпожа Сан сжала губы, настроение у неё было подавленное: «Сколько ему лет?» Ни одна мать не будет рада, если её сын дерётся. К тому же, если он случайно попал под раздачу, получил несколько ударов, он не дурак, он бы увернулся. А если он зачинщик, то куда ему уворачиваться? Двенадцатилетний мальчик, который ещё даже не вырос, против толпы старших ребят — его бы просто побили! Лу Цзюнь тоже переживал: «Надо было раньше учить его боевым искусствам». Госпожа Сан рассеянно поддакнула. Пока они говорили, кто-то подошёл и пригласил Лу Цзюня войти в школу. Госпожа Сан хотела пойти с ним, но Лу Цзюнь отговорил её. «Снег, дорога плохая, не ходи, — сказал Лу Цзюнь. — Не волнуйся, я не буду действовать как добрый дядя и не позволю А Чжи пострадать. Я запомню, кто его ударил. Боюсь, тебе будет тяжело. А Чжи маленький, в драке он наверняка получил травмы. Ты будешь смотреть и плакать, а учителя и одноклассники увидят — ему будет неловко. Ты жди в повозке, я приведу А Чжи». Госпожа Сан, как ни волновалась, понимала, что мальчики в таком возрасте дорожат лицом. Когда нужно заставить его потерять лицо, чтобы он запомнил, она заставляла, а когда нужно сохранить лицо, она не давала повода для насмешек. Она согласилась и наказала Лу Цзюню: «Если встретишь неразумных людей, не спорь с ними. Я думаю, А Чжи наверняка ранен. Нам нужно сначала показать его врачу, а потом уже требовать компенсацию». Лу Цзюнь счёл это разумным. Как бы то ни было, здоровье Лу Чжи важнее. Но когда он вошёл и расспросил, то остолбенел. Ничего себе! Это не Лу Чжи побили, это он сам побил других! Он был на несколько лет младше, дрался один, лицо у него было в синяках, но глаза всё ещё горели злобой. Если бы не учителя, он бы, наверное, снова бросился в драку. Он начал первым, как телёнок, не чувствующий боли, и так свирепо, что пострадали обе стороны. Только вот травмы других распределились на всех, а Лу Чжи достались все. Как тут Лу Цзюнь мог требовать справедливости? Но и извиняться — лицо у Лу Чжи разбито, и неизвестно, сколько ещё ударов он получил по телу, — Лу Цзюнь тоже не мог. «Что случилось? — приглушённо спросил Лу Цзюнь Лу Чжи. — Зачем ты полез в драку?» «Они ругали тётю и двоюродную сестру», — сердито ответил Лу Чжи. У Лу Цзюня голова пошла кругом. То, что происходит за закрытыми дверями резиденции маркиза Динси, стало предметом обсуждения на стороне, вот это да! «Наследник Лу, что будем делать?» «Как бы то ни было, драться нехорошо, правда?» «У вашего сына смелости много, ума мало». Лу Цзюнь, помня наказ госпожи Сан, сказал: «Я вижу, ваши сыновья ещё бодры и веселы, а мой весь в синяках. Вы не волнуетесь, а я волнуюсь. Мне нужно показать его врачу. Остальное обсудим завтра». С этими словами он поклонился смотрителю и учителям, подозвал Лу Чжи и вышел. Как он ни злился, Лу Цзюнь помнил, что сын ранен, поэтому не стал хлопать его по плечу, а только показал, чтобы тот следовал за ним. Отец с сыном вышли из школы. Лу Чжи не чувствовал боли, пока шёл, но когда стал забираться в повозку, от резкого движения застонал сквозь зубы. Госпожа Сан, увидев распухшее лицо сына, заплакала. Помогая застонавшему от боли Лу Чжи забраться в повозку, она спросила: «Сколько же ударов ты получил? Из-за чего такая злоба? Кто это сделал? Я так этого не оставлю!» Лу Цзюнь сказал: «Сам рассказывай матери». Лу Чжи молчал. Вернувшись в резиденцию, они отослали людей за лекарем. Госпожа Сан сидела в цветочном зале, красными глазами разглядывая лицо сына. При свете фонаря у повозки она не могла хорошо рассмотреть, а сейчас, при ярком свете, увидела, что лицо Лу Чжи распухло наполовину. Няня Яо принесла мазь от ушибов. Госпожа Сан, набрав немного мази на палец, легонько нанесла её на лицо Лу Чжи: «Из-за чего подрался?» Лу Чжи, зашипев от боли, под взглядом матери, полным заботы и боли, тоже почувствовал обиду. «Они специально придирались. Съели все лепёшки, которые двоюродная сестра дала мне. Им просто делать нечего, потому что я теперь с ними не вожусь, и их дома наказали за петушиные бои. Я сначала не хотел связываться, но они стали ругать тётю и двоюродную сестру, и тогда я ударил. Они называли тётю «большой сумасшедшей», а двоюродную сестру «маленькой сумасшедшей», говорили, что они скандалистки. Я не выдержал… Я бил только тех, а другие пытались разнять, но их тоже задело, и получилось, что много народу пострадало». Лу Чжи говорил отрывисто. Пересказывая сейчас, он уже не был так взволнован и зол, как тогда, и сам не понимал, как у него в тот момент поднялась рука. В конце концов, тех было «много», а он был один. Если бы он был умнее, он бы, конечно, не полез. Но он не жалел. Он ударил, и хотя сам весь в синяках, он не просто подставлялся — двое зачинщиков тоже получили от него сдачи. Просто он был ниже ростом и бил по животу, так что следов не видно. Госпожа Сан, выслушав, затуманилась взглядом. С теми, кто участвовал в петушиных боях, она имела дело и знала, что некоторые семьи не очень-то разумны. Какова верхушка, таков и низ. Если им указали, а они не хотят исправляться — с такими семьями не стоит иметь дела. Драться, конечно, неправильно, но если бы они не провоцировали, А Чжи бы не… «Взрослые дела, зачем вам, детям, в них вмешиваться?» Госпожа Сан, как раз переживавшая за сына, услышала слова Лу Цзюня и невольно повернулась к нему. На лице Лу Цзюня явно читалась досада: «Ты не умеешь драться, а полез в драку с такой кучей народу — ясно же, что будешь в убытке. Пострадал ты, больно тебе. Ты просто… Пусть говорят, что хотят. Слова нескольких паршивцев стоят того, чтобы из-за них так переживать?» Палец госпожи Сан, наносившей мазь, не удержался, и ноготь бессознательно продавил в мази дырочку. В памяти всплыла вчерашняя картина: старшая золовка с окрашенной кровью линией от виска до уха и А Вэй, поддерживающая её. «Это ваша честь как дочери». Она вспомнила эти слова А Вэй. Дыхание госпожи Сан перехватило. За эти два дня сдерживаемый гнев, взбудораженные чувства, запрятанная боль… Все эмоции в один миг вырвались наружу, прорвав плотину. Под бесконечную болтовню Лу Цзюня госпожа Сан метнула в него острый взгляд и резко выкрикнула: «Твой сын смелее тебя!» Лу Цзюнь замолк на полуслове, недоверчиво глядя на жену. Госпожа Сан с негодованием продолжала: «Госпожа Цэнь действительно хорошо тебя воспитала. Другие уже в лицо оскорбляют старшую золовку и А Вэй, а тебе всё равно? Теперь я понимаю, откуда у старшей золовки в молодости была такая дурная репутация. Любая семья может позлословить, даже в лицо, а родной брат и не подумает заступиться. Да, что тебе заступаться? Ты с самого начала считал, что старшая золовка скандалит без причины. Раньше ты не знал — ладно. Теперь-то ты знаешь, что она не зря обвиняла госпожу Цэнь. Именно госпожа Цэнь убила вашу мать. Кто прав, кто виноват — теперь ясно. Неужели ты не должен заступиться за неё?» Лу Цзюнь открыл рот, явно не привыкший к такому натиску со стороны жены. Прежде чем рассердиться, он сказал: «Но драться-то не обязательно, тем более заведомо в проигрышной ситуации. К тому же это всё парни…» «Взрослые просчитывают выгоды и потери, а у молодых кровь горяча, — госпожа Сан помолчала и добавила: — Я тоже всё время думаю о выгоде. В этом я уступаю старшей золовке». Нанести врагу урон в восемьсот, а самой потерять тысячу — на такую сделку она, госпожа Сан, не пошла бы, а старшая золовка — да. Лу Нянь была человеком с пылающим сердцем. Говоря это, госпожа Сан, у которой и без того покраснели глаза, снова растрогалась, и слёзы градом покатились по щекам. «Тебе не кажется, что раз ты не играешь в азартные игры, не ведёшь праздный образ жизни и у тебя нет никаких других пагубных пристрастий, то госпожа Цэнь к тебе хорошо относилась, вырастила тебя и, казалось бы, вырастила неплохо? Думаешь, у госпожи Цэнь не хватило жестокости? Я так не думаю. У госпожи Цэнь был ребёнок, который умер. Конечно, маленькие дети умирают, и не по её вине. Но в мире много умирающих детей. Почему с тобой ничего не случилось? Потому что в доме была старшая золовка. Она, как тигрица, высматривала ошибки госпожи Цэнь, не давая ей испортить тебя, не давая убить тебя. Поэтому ты и вырос таким здоровым! Если бы не старшая золовка, госпожа Цэнь, после смерти родной дочери, легко могла бы убить и пасынка. Даже если бы кто-то о чём-то догадался, посмел бы сказать ей это в лицо?» «Госпожа Цэнь боялась старшей золовки. Если бы с тобой что-то случилось, даже без доказательств, старшая золовка бросилась бы и пырнула Лу Чи ножом! Госпожа Цэнь не осмелилась бы сначала убить старшую золовку, а потом тебя. Убить её, а потом тебя — даже не такой уж невнимательный и бестолковый маркиз бы заподозрил неладное! Старшая золовка продержалась в доме до шестнадцати лет, охраняя тебя, пока ты не вырос достаточно, чтобы не умереть. Твой характер сформировался, и ты стал таким наивным, считающим убийцу своей матерью, слушающимся её во всём. По иронии судьбы, твоя «почтительность» спасла тебе жизнь!» «Знаешь, почему я согласилась выйти за тебя? Потому что госпожа Цэнь поверила свахе, что я покладистая и не имею своего мнения. Благородная, спокойная, мягкая, скромная — послушай, такая невестка нравится всем свёкрам и свекровям. К тому же я родом из Хуайнани, в столице у меня нет поддержки, и родня не будет вмешиваться. Госпожа Цэнь без выгоды и лапу не протянет. Лу Мянь казался умным и способным, он затмил А Чжи, и тогда она применила к нему те методы, которые раньше не могла применить к тебе. Петушиные бои — в двенадцать лет петушиные бои, а в двадцать два что?» «Ты слышал, как старшая золовка спрашивала о семье Тао? Тао Юйлинь раньше совсем не играл в азартные игры. Но после смерти брата он через несколько месяцев влез в долги, и цензоры один за другим подавали докладные, пока его отца не лишили звания и не выгнали из столицы! Если бы А Чжи пошёл по тому же пути, сможешь ли ты унаследовать титул — не знаю, но, когда ты отдашь концы, этот титул точно не достанется А Чжи! Ты всё ещё думаешь, что госпожа Цэнь хорошая? Тебе просто повезло! Даже сейчас, когда ты ещё не совсем понимаешь, что к чему, это не мешает тебе пользоваться роскошью и в будущем оставаться богатым!» Слова, как камни, полетели в Лу Цзюня. Лицо его меняло цвет то на зелёный, то на белый, он, остолбенев, смотрел на жену. Он никогда не видел её такой властной. Впрочем, нет — видел. В прошлый раз, когда А Чжи уличили в петушиных боях, госпожа Сан сказала ему одну резкую фразу. Лу Цзюнь не придал этому значения: даже самый мягкий человек, когда речь идёт о сыне, может рассердиться. Но сегодняшнее было гораздо более неожиданным. «Как ты можешь быть такой… — Лу Цзюнь не мог подобрать подходящего слова. Они прожили в браке больше десяти лет, и он действительно не хотел использовать в адрес жены бранные слова. Помучившись, он выдавил только: — Такой резкой… Всего этого я не обдумывал…» «Тогда, наследник, серьёзно подумайте об этом», — госпожа Сан больше не обращала на него внимания. Слишком затуманился взгляд, она не могла разглядеть раны на лице Лу Чжи и, боясь нечаянно сделать ему больно, сначала вытерла слёзы и привела в порядок свои чувства. Общаясь с Лу Чжи, госпожа Сан смягчила тон. «Я не одобряю драк, но я знаю, что некоторые драки неизбежны. Ты не струсил, ты вступился за тётю и двоюродную сестру, не позволил чужим людям болтать о них чепуху — я очень рада. Я тоже жалею, что раньше заставляла тебя только учиться. Маркиз говорил, что не нужно заставлять тебя заниматься боевыми искусствами, и я не настаивала. Теперь вижу, что боевые искусства нужны. Не для того, чтобы ты, научившись, творил беззаконие, а для того, чтобы, когда словами не убедить, кулаки помогли. Чтобы другие, прежде чем тебя обидеть, сто раз подумали. Ты хорошо лечись. Я попрошу маркиза подобрать тебе учителя. После Нового года перейдёшь в другую школу. А Чжи, ты хорошо учись и хорошо занимайся боевыми искусствами. Я не жду от тебя великих свершений, но ты должен быть достойным наследником. Ведь твоё будущее благополучие зависит от тебя!» Лу Чжи, с каменным лицом, кивнул. Он тоже был потрясён. Никогда раньше он не видел, чтобы мать так разговаривала с отцом, и никогда не задумывался о смысле её слов. Он просто инстинктивно понимал, что когда родители ссорятся, сыну лучше держать язык за зубами, чтобы не попасть под раздачу. Но мать ещё и поддержала его, даже похвалила — от этого у Лу Чжи внутри всё горело. Кулаки болели, лицо болело, но он гордился. В тот момент, когда он замахнулся, у него помутился рассудок, а когда гнев прошёл, он растерялся. И только сейчас, поняв, что правильно, а что нет, он успокоился. Пришёл лекарь. Он делал вид, что не замечает странной атмосферы в зале, и сосредоточенно осматривал Лу Чжи. Лу Чжи разделся, и на его спине и ногах проступили большие тёмно-фиолетовые синяки. Госпожа Сан снова заплакала, и, вытирая слёзы, внимательно слушала заключение лекаря. Где болит, на что похоже… Убедившись, что это только ушибы и кости не задеты, госпожа Сан облегчённо вздохнула. Лу Чжи обклеили пластырями, и родители отвели его в кабинет, уложили отдохнуть, а сами с мрачными лицами ушли. Им нужно было обсудить, как уладить дело с дракой, и они не хотели ссориться при сыне. Лу Чжи немного отдохнул на лежанке. С большой кухни принесли еду, но аппетита не было, он съел несколько ложек и велел убрать. А потом всё думал о словах матери, и чем больше думал, тем тяжелее становилось у него на душе. Вдруг он услышал, как слуга окликнул «двоюродная барышня», и шаги. Лу Чжи поспешно натянул одеяло. А Вэй вошла с корзиной для еды. Взглянув на Лу Чжи, спрятавшего голову под одеяло, она мягко сказала: «Не прячься, я знаю, что ты подрался и проиграл». «Не проиграл!» — Лу Чжи, задетый за живое, рванулся вверх, но из-за боли в животе не смог подняться и плюхнулся обратно на лежанку, застонав от боли. Одеяло сползло, открыв его разбитое лицо. «Не проиграл, — буркнул Лу Чжи. — Просто был в невыгодном положении». А Вэй знала, из-за чего он подрался, и, видя его травмы, беспокоилась, но, услышав его упрямство, не сдержала улыбку. Лу Чжи стало стыдно: «Ты пришла посмеяться?» «С чего бы, — А Вэй открыла корзину и накрыла на стол. — Я шла, плотно укутав, чтобы не остыло». Лу Чжи втянул носом воздух. Сквозь густой запах мази пробивался невероятно аппетитный аромат. Чуть кисловатый, чуть острый — и его пустой желудок заурчал. Лу Чжи не стал больше ломаться, сел за стол, взял ложку и сначала отпил бульона. Красный, наваристый, с приятной кислинкой и лёгкой остротой — Лу Чжи понравилось с первого глотка. В супе была лапша, овощи и мясо — горячая, большая чашка. Он не стал спрашивать, как это приготовлено, боясь, что А Вэй начнёт объяснять, как в прошлый раз с курицей. А Вэй сидела рядом и смотрела, как он жадно ест, как иногда, задевая уголки губ, морщится от боли. В нём было столько жизни. А Вэй вспомнила слова Лу Нянь. Перед тем как послать её, Лу Нянь сказала: «Маленький дохлый цыплёнок, а тоже умеет брыкаться». А Вэй рассмеялась. «Уже поздно, на кухне ничего особенного не осталось, — сказала А Вэй. — Что хочешь завтра? Я приготовлю». Лу Чжи не стал церемониться: «Куриные сосны». Он не мог забыть это блюдо, которое пробовал в день рождения деда. «А ещё?» — спросила А Вэй. Лу Чжи покачал головой: «У тебя много всяких блюд, тебе и решать». А Вэй улыбнулась: «Тогда приготовлю тушёные свиные ножки — подлечим твои травмированные руки». Лу Чжи взглянул на свои руки, на которых была содрана кожа, и не знал — то ли злиться, то ли нет. Посмеявшись, А Вэй поставила на стол маленькую фарфоровую баночку: «Сегодня спасибо, что заступился за мать и меня». Лу Чжи густо покраснел, неловко буркнул что-то и спросил: «А это что?» «Мазь от шрамов, очень эффективная, — А Вэй показала ему свою руку. — От прошлой раны не осталось и следа». Лу Чжи сказал: «Я же мужчина». «А мужчинам, что, нужны шрамы? — А Вэй указала на его лицо. — Особенно на лице. Через несколько лет, когда тётя по дяде будет искать тебе невесту, увидят шрамы, спросят, откуда, а ты расскажешь, что заступился за тётю и двоюродную сестру. Они, наверное, ещё до свадьбы на нас двоих косо смотреть будут». Лу Чжи не нашёлся с ответом. Что за чушь! А Вэй сама рассмеялась, а потом, посерьёзнев, сказала: «В следующий раз, если кто-то будет придираться, не дерись один. Вдруг попадётся тот, кто не знает правил, — пострадаешь. Убежать — не стыдно. Прибежишь, позовёшь меня — я с тобой пойду». «Ты? — Лу Чжи не поверил. — С чем ты пойдёшь?» Мужчины дерутся, это не курицу резать. «С ножом, — без тени смущения сказала А Вэй. — Мне не нужно знать правила». Лу Чжи: …