Глава 92. Это госпожа Цэнь разрушила всё!

Лу Чжи съел всё до дна. Горячая еда согрела его, и он почувствовал, как напряжённые за день мышцы расслабились, и ему стало легче. А Вэй убрала со стола и сказала: «Хорошо выспись, завтра будут свиные ножки». Лу Чжи, очевидно, не считавший свои руки ножками, неохотно кивнул. Когда А Вэй ушла, он погладил набитый живот, лёг обратно на лежанку и запоздало осмыслил сегодняшнюю драку. Когда он начал драку, у него вскипела кровь. Никакой тактики, которой он, в общем-то, и не знал, он не вспомнил — всё делал инстинктивно. А его инстинкты в основном проистекали из наблюдений за петушиными боями. Хотя в петушиных боях сражаются один на один, и даже если петух невысоко взлетает, он всё равно может хлопать крыльями. Лу Чжи не обладал такими способностями, но запомнил главное — свирепость и подвижность. Пользуясь своим маленьким ростом, он уворачивался от нескольких противников. Сытого клонит в сон, и вскоре его веки отяжелели. Тем временем А Вэй у ворот кабинета встретила поспешно пришедшего маркиза Динси. Маркиз Динси пришёл в спешке, даже без фонаря, полагаясь на лунный свет, отражавшийся от снега. Увидев вдали колыхающийся фонарь, он прищурился и, разглядев, что его несёт А Вэй и что она одна, нахмурился. «Почему ты одна? — голос маркиза Динси был негромким, но в нём слышалось неодобрение. — Ночью, темно, даже в своей резиденции не стоит так ходить. Посмотри вокруг — везде снег, упадёшь — и позвать на помощь не сможешь. Если поранишься, мать будет волноваться». А Вэй, понимая, что он желает ей добра, не стала спорить: «Я не подумала. В следующий раз обязательно возьму кого-нибудь с собой». Видя, что она согласна, маркиз Динси перестал читать нотации и сказал: «Тогда подожди меня немного. Я схожу посмотрю на А Чжи и провожу тебя в сад Весеннего Сияния». А Вэй подняла корзину: «А Чжи только что поел лапши. Лицо у него, конечно, страшное, но выглядит он бодро, даже над шутками смеялся». Маркиз Динси машинально спросил: «Какими шутками?» «Я сказала ему, чтобы в следующий раз не дрался один, если их много — пусть убегает, — ответила А Вэй. — Прибежит, позовёт меня — я с ножом пойду». Маркиз Динси открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог, только глотнул холодного воздуха, закашлялся и сказал: «Вы с матерью — одна прародительница, другая прародительница. Только и знаете, что о ножах!» «А что такого? — А Вэй надула губы. — Никто нас не трогает — и мы ножи не достаём!» Маркиз Динси жестом показал, чтобы она шла к кабинету, чтобы не стоять на ветру: «Я слышал, сегодня А Чжи начал первым». А Вэй спросила прямо: «Вы собираетесь его ругать?» Маркиз Динси опешил: «Нет». «Тогда вы хотите, чтобы он извинился перед теми, у кого язык без костей и кто несёт чушь? — спросила А Вэй и, не дожидаясь ответа, встала перед ним, подняв фонарь к его лицу. — А Чжи не пойдёт извиняться, и вы не смягчайте углы. Ваш старший внук в школе держится прямо. Если вы пойдёте мирить и накажете обе стороны, согнётся не только ваша спина, но и спина А Чжи». Маркиз Динси не ожидал, что А Вэй поднесёт фонарь к его лицу, и его лицо в жёлтом свете выглядело несколько комично. А Вэй смотрела на него: «Вы так дорожите своим лицом, что не станете же топтать лицо А Чжи?» «С чего бы?» — выпалил маркиз Динси. Он просто услышал о случившемся и пришёл посмотреть на А Чжи — навестить, не более того. В разговоре с А Вэй он не высказал ни тени неодобрения по поводу драки, но получил такие подозрения. Обидно? Когда тебя неправильно понимают, это не может оставить равнодушным. Но причина непонимания в том, что А Вэй ему не доверяет. Или, точнее, в глубине души А Вэй составила о нём определённое мнение и считает, что он именно таков. «Эх», — вздохнул маркиз Динси, не зная, как объясниться, да и объяснения были бесполезны. За последний месяц он уже несколько раз испытывал это чувство — «не можешь объяснить», «объясняешь — никто не верит». Слушая завывания ветра, маркиз Динси оставил попытки объяснений, велел А Вэй подождать, а сам пошёл к Лу Чжи. А Вэй осталась у двери, прячась от ветра. Входить в дом нужно было снимать зимний халат, а потом, выходя, снова мёрзнуть. Ей было лень, и она не стала входить. Дверь была полузакрыта, висела тяжёлая занавеска — по идее, не должно быть слышно, что говорят, но маркиз Динси, словно нарочно желая показать ей, говорил громко. «Раз подрался, не думай об этом. О том, что делать завтра, позаботятся твои родители и я. Если сделал что-то не так — надо думать. А ты ничего плохого не сделал. О чём тебе думать? О том, что ты плохо дерёшься? Несколько дней отдохни, а через несколько дней я начну учить тебя боевым искусствам. Да! Дед уже старый, но не настолько, чтобы не мог тебя научить! Сразу предупреждаю: тренировки не обойдутся без ушибов. Возможно, будет больнее, чем сегодня. Всё, знаю, что ты настроен решительно. Отдыхай, я провожу твою двоюродную сестру». Хотя А Вэй не слышала, что говорил Лу Чжи, по словам маркиза Динси она могла догадаться. Вскоре маркиз Динси вышел, велел принести ещё один фонарь и, освещая дорогу, сказал: «Идём». А Вэй молча пошла за ним. Сначала маркиз Динси шёл широкими шагами, но, пройдя немного, спохватился и сбавил шаг. Так, молча, они дошли до сада Весеннего Сияния. А Вэй подняла глаза и увидела яркий свет в главном доме. Они прошли по крытой галерее до входа, и А Вэй сказала: «Вы хотите видеть мать». Это был не вопрос, а утверждение. Боясь, что она упадёт по дороге, он мог бы послать кого-то другого, а не заставлять её ждать у кабинета Лу Чжи. Проще говоря, это был просто предлог. «Вы боитесь, что если придёте прямо сейчас, мать не будет с вами разговаривать, а так, проводив меня, вы как бы проявляете уважение и добрую волю, — разоблачила его А Вэй. — Честно говоря, вы не можете сделать того, чего мать от вас ждёт. Даже если бы вы принесли меня в сад Весеннего Сияния на паланкине с четырьмя носильщиками, если она не захочет с вами разговаривать — не будет». Маркиз Динси смущённо кашлянул: «Я боюсь, что она опять заболеет». «Я тоже боюсь, — сказала А Вэй. — Я боюсь больше всех». Атмосфера стала тяжёлой. Ветер качал сухие ветки, и комья снега с шумом падали на землю, поднимая облачка снежной пыли. Из дома раздался голос Лу Нянь: «А Вэй? Ты что, на улице стоишь?» А Вэй поспешно отозвалась. Няня Вэнь приоткрыла занавеску и поприветствовала маркиза Динси. А Вэй, убрав фонарь, проскользнула внутрь. Маркиз Динси, воспользовавшись приветствием няни Вэнь, тоже вошёл и посмотрел на Лу Нянь. Лу Нянь лежала в большом кресле-качалке, укрытая гранатово-красным шерстяным одеялом, на фоне которого её лицо казалось ещё бледнее и выглядело нездоровым. Маркиз Динси боялся, что она заболеет. Лу Нянь, явно не радая ему, искоса взглянула своими фениксовыми глазами и спросила: «Сегодня в присутствии вы встречались с великим хранителем Цэнем? Госпожу Цэнь отправили в поместье, даже паршивцы в школе А Чжи уже знают. У семьи Цэнь хороший нюх на новости — они, наверное, в курсе? Вы рассказали ему, как всё было? Рассказали, что я нанесла госпоже Цэнь три ножевых ранения и мне этого мало? Что его семья Цэнь собирается мне сказать?» Маркиз Динси, чувствуя неловкость, прокашлялся: «Он сегодня весь день при государе…» Не договорив, он услышал от Лу Нянь: «Тогда почему вы не подали жалобу государю?» Маркиз Динси: … Лу Нянь, обхватив одеяло, села: «Раз вы пришли, я вам скажу, чтобы вы опять не говорили, что я скандалю без причины. Винный дом, который А Цзюнь передал мне, я на днях закрыла. Через несколько дней открою снова. Я никогда сама не занималась торговлей, буду днём ходить в таверну, чтобы подобрать хорошего управляющего». Маркиз Динси сказал: «Холодно, в винном доме не так, как дома, простудишься. Ты подумай: если ты пойдёшь, А Вэй, конечно, пойдёт с тобой. Она с детства слабая, будет мёрзнуть. Если ты хочешь заняться торговлей, подожди до весны…» «Я ставлю вас в известность, а не прошу совета». Лу Нянь накинула туфли, встала и, не оглядываясь, ушла в спальню. Маркиз Динси остался стоять как вкопанный. А Нянь не принимала ни ласку, ни грубость, поэтому он попытался уговорить А Вэй: «До Нового года осталось двадцать дней. Может, не стоит до праздника?» А Вэй налила себе чаю, залпом выпила и сказала: «А я считаю, что если мать чем-то займётся, это будет гораздо лучше, чем если она будет сидеть в резиденции и маяться от скуки». Маркиз Динси не понял: «Госпожи Цэнь больше нет в резиденции, что ей маяться?» А Вэй усмехнулась. «Разве не тоскливо смотреть на вас и на дядю? — не щадя его чувств, спросила А Вэй. — Из всех в этом доме она готова общаться только с наложницей и с тётей по дяде. А они в её глазах — одна как тётя, другая как сестра, а не ваша наложница и не жена дяди. Вы и дядя только портите ей настроение». Маркиз Динси потёр лоб: «А Вэй…» «Устали и чувствуете бессилие, да? — А Вэй смягчила тон и налила чаю и ему. — Едва вернулись со службы в такой поздний час, наверное, даже поесть горячего не успели, а уже пришлось навестить внука, который подрался, а потом идти к дочери, у которой плохое настроение, и выслушивать её колкости. Действительно, кому это понравится». Маркиз Динси опешил. Такой резкий поворот в её тоне застал его врасплох. Не зная, таится ли в этих словах какой-то подвох, он решил промолчать и только отпил глоток чая. Чай был имбирный. В отличие от того, что раньше варила А Вэй, в этот раз она, видимо, положила столько имбиря, что от первого же глотка хотелось зашипеть. Проглотив, он почувствовал, как на лбу выступает пот. Маркиз Динси удивился — А Вэй только что пила то же самое, но по её лицу нельзя было сказать, что чай такой жгучий. А Вэй подошла к креслу-качалке, убрала и сложила одеяло и только потом заговорила снова. «Я знаю, чего вы хотите. Ваши желания очень просты и понятны. Жена, которая умеет вести хозяйство в резиденции маркиза. Необязательно с пылом страсти, но чтобы была гармония, чтобы она растила детей и поддерживала вас в ваших делах при дворе, чтобы вы ни о чём не беспокоились. Будь вы на Дороге тысячи шагов или на службе вдали от дома на несколько лет, прочный тыл не только не тянет вас назад, но и вызывает уважение сослуживцев — ведь никто не захочет близко общаться с тем, у кого в доме неспокойно. После тяжёлого трудового дня вы возвращаетесь домой, где вас ждёт ласковая жена, старательные сыновья, послушные дочери. Вы можете расслабиться, послушать их рассказы о повседневных мелочах — в этом есть своя прелесть. Вы рассказываете им о жизни в краях, где служили, играете с ними, они вами восхищаются и любят вас. Разве это чрезмерное требование? Если честно, нет. Я думаю, многие мужчины в этом мире, независимо от положения, любят такую стабильную, спокойную жизнь — это самое обычное существование. Вы дали семье обеспеченную и комфортную жизнь, статус резиденции маркиза, и времени на семью у вас было немного, поэтому вы хотите проводить это время в тепле и уюте, а не в бесконечных ссорах и примирениях». Маркиз Динси молча слушал, пальцы, державшие чашку, непроизвольно сжались. А Вэй попала в самую точку. По сравнению со вчерашней «бурей», сегодняшние спокойные слова так же сильно давили на его сердце. И он не удержался от долгого вздоха. А Вэй помолчала и спросила: «Так вы считаете, что моя мать разрушила ту хорошую жизнь, которую вы хотели? Не отрицайте, это бесполезно. Мать сделала ваш тыл ненадёжным. Чтобы управлять государством, нужно сначала навести порядок в семье, а вы потерпели неудачу. Мать поставила вас между двух огней, лишив семейной гармонии…» А Вэй глубоко вздохнула и, изменив тон, заговорила мрачно. «Но я должна напомнить вам: то, чего хотела мать в юности, — это и есть семейная жизнь. Всё это разрушила не моя мать, а госпожа Цэнь! Если бы не госпожа Цэнь, убившая бабушку, всё, чего вы хотите, — я не говорю, что было бы легко достижимо, — уже было бы вашим. Вчера вы сказали, что у вас были чувства к бабушке. Мать рассказывала мне, что бабушка происходила из семьи учёных, была жизнерадостной, умела вести хозяйство. Если бы она была жива и здорова, отношения в семье были бы сами собой разумеющимися. Дядя был бы мягким, как тесто, и он не вырос бы хуже, чем сейчас. С таким характером, как у бабушки, когда вы вернулись из Дунъюэ, она бы не заподозрила вас с госпожой Лю, а наоборот, восхитилась бы такой стойкой женщиной. И тогда не было бы ни наложницы Лю, ни Лу Цзю Нян. Подумайте сами: если бы бабушка была жива и вы прожили бы с ней тридцать лет, какой была бы ваша жизнь?» Горло маркиза Динси сжалось. На самом деле он никогда об этом не думал. Раньше он считал, что раз госпожа Бай умерла и он женился снова, то размышлять о том, «если бы жена была жива», было бы неуважением к нынешней супруге. Жизнь нужно проживать, глядя вперёд. Голос А Вэй зазвучал снова, как нож, вскрывающий его грудь. «Это госпожа Цэнь разрушила всё! Она принесла вам смерть жены, разлад с дочерью, слепую и слабовольную почтительность старшего сына, а деньги из дома утекали в бездонную бочку! Что она дала вам взамен? Какие возможности перед государем выбил для вас великий хранитель Цэнь? Да, возможно, великий хранитель Цэнь и замолвил за вас словечко перед государем, но какой ему прок выдвигать бездарного родственника? Вы сами способны, поэтому он и рекомендовал вас. Но разве без его пары лестных слов вы бы не привлекли внимание государя? Новым и старым сановникам при дворе трудно продвигаться, но вы — маркиз, вы уже тогда пользовались некоторым расположением государя, рано или поздно вы бы выдвинулись. Вы не какой-то бездарь, который живёт на наследстве и ничего не делает. Нынешнее расположение государя — это ваша многолетняя заслуга, а не только родственные связи! Это вы помогаете государю, это вы несколько раз ходили в походы на разбойников, это вы два года служили в Дунъюэ, это вы, усердно работая, шаг за шагом заслужили доверие государя! Без великого хранителя Цэня вам пришлось бы всего лишь потрудиться на пару лет больше — и вы бы тоже добились своего! Или вы настолько не уверены в себе?» Маркиз Динси остолбенел. На столе ярко горела масляная лампа, и в глазах А Вэй он увидел блеск. Никакой насмешки, каждое слово было искренним, как гром, поражающий его сердце. Родственные связи — о них не следовало бы считать выгоды и убытки. Но как только дело доходит до подсчётов и споров о том, кто больше выиграл, никто не может сохранить душевное равновесие. При дворе нередки случаи, когда зятья и тести, свояки и даже родные братья становятся врагами. Но слово, которое задело маркиза Динси, было «уверенность». У него всегда была уверенность. Он знал, что за эти десятилетия он справлялся неплохо и не обманывал доверия государя. Это было его обязанностью как слуги, получающего жалованье от государя. Но после слов А Вэй всё показалось ему каким-то неправильным… «Уже поздно, дедушка, идите. Я помогу матери лечь спать», — сказала А Вэй. Маркизу Динси пришлось встать, но перед уходом, подумав, он всё же сказал: «Если хочешь идти в винный дом — иди. Хорошо, что он недалеко. Поезжайте в повозке, не простудитесь». Няня Вэнь проводила его, а А Вэй пошла к Лу Нянь. Та сидела перед туалетным столиком, нанося крем. Услышав шаги, она повернулась и с улыбкой посмотрела на А Вэй. «Не верю, что он и великий хранитель Цэнь смогут жить без трений», — сказала Лу Нянь. А Вэй взяла расчёску и принялась расчёсывать её волосы: «Если дедушка не будет сам искать неприятностей, великий хранитель Цэнь не станет сидеть сложа руки. У маркиза Динси дорого лицо, а у великого хранителя оно тоже недёшево». На следующий день. После утренней аудиенции чиновники группами покидали площадь перед дворцом. Маркиз Динси шёл очень быстро. После недавних событий с наложницей и внебрачной дочерью он уже наслушался слов «сочувствия», а тут ещё и жена уехала из столицы. Ему не хотелось повторять этот опыт, и он старался избегать лишних встреч. Но не успел он пройти и половины пути, как его окликнул великий хранитель Цэнь. Великий хранитель Цэнь в молодости был ранен, спасая государя, и теперь, в старости, его ноги слушались плохо, а зимой он ходил особенно медленно. Остановившись, он сунул руки в рукава и с видом беспокойства, в котором, однако, чувствовался упрёк старшего, спросил: «Я слышал, ты отправил А Янь в поместье? Не говори мне, что она поехала лечиться. Я уверен, что у вас дома опять неспокойно. Я понимаю, тебе трудно, но А Янь — твоя жена, и не дело, чтобы старшие уступали младшим. В молодости — любовь, в старости — опора. В таком возрасте, зачем ссориться? Забирай её обратно поскорее». У маркиза Динси на лбу вздулись вены. На холодном ветру он опустил глаза и ровным голосом сказал: «Хранитель, даже если бы вы не заговорили, я хотел с вами посоветоваться. Госпожа Цэнь уехала не лечиться. Она убила своего бывшего жениха, убила госпожу Бай — две жизни. Я не могу сделать вид, что ничего не знаю, к тому же у госпожи Бай остались сын и дочь, которые не могут выносить женщину, отравившую их мать. Раз речь идёт о человеческих жизнях, как, по-вашему, мне поступить?» Глаза великого хранителя Цэня сузились. Советоваться? Это был не совет! Это был торг! Великий хранитель Цэнь мысленно обругал госпожу Цэнь. Велел ей спрятать концы, а их вытащили наружу. Такое простое дело не смогла сделать! Бесполезная! Даже не прислала вовремя весточку, и он потерял инициативу.