Глава 95. Пожалуйста, отправьте одну порцию князю

В зале было светло. Два стражника втащили растрепанного Ши Мэнцзы из Управления усмирения и бросили на холодный каменный пол. Он родился в бедной семье, был третьим сыном, и раньше его звали Ши Лаосань. Позже он кое-как разбогател, других пристрастий не имел, только любил зарабатывать деньги, и над ним смеялись: «Пьяницу называют пьяницей, а ты — денежный пьяница». Прозвище прижилось, и он стал Ши Мэнцзы. Ему очень нравилось это прозвище, он даже отказался от старого имени и официально сменил его в управе. Ши Мэнцзы был ростовщиком, много лет давал деньги в рост и держал при себе людей. В таком бизнесе не обойтись без конфликтов, он несколько раз бывал в Шуньтяньской управе, но в Управление усмирения его привели впервые. Спрашивали о делах тридцатилетней давности. Откуда же ему было помнить? Да и если бы помнил, не сказал бы. Он думал отделаться шутками и парой серебряных, но на этот раз всё было иначе — его сразу бросили в тюрьму и велели хорошенько вспомнить. Что он вспомнил? Его подвесили и как следует угостили. Он думал, что ночь будет тяжёлой, но неожиданно его снова привели в зал. Ши Мэнцзы, прищурившись, оглядел присутствующих. В конце зала стоял длинный стол, на стуле с высокой спинкой сидел человек. Он откинулся на спинку, поза у него была непринуждённой, на нём была красная форма Управления усмирения, но если присмотреться, на груди была нашивка, а ткань при свете лампы отливала слабым блеском — должно быть, с узором. Ясно, что это главный в этом присутствии. И выглядел он очень молодым, хоть и в совершеннолетнем возрасте, но, казалось, ещё не достиг двадцати. Он сидел, вертя в руках длинный меч, как другие вертят чайные цяни или грецкие орехи. Рядом с ним стоял тот самый человек, который допрашивал Ши Мэнцзы. Ши Мэнцзы слышал, как стражники называли его «заместитель». Этим заместителем был Му Чэнцин. Он взглянул на Ши Мэнцзы, сидевшего на полу, и спросил у стражников: «Его не покалечили?» «Как можно? — ответил стражник. — Так, немного, без вашего распоряжения мы не применяли пытки». Лицо Ши Мэнцзы было бледным. Он кричал от боли, но это даже не считалось «пыткой»? Похоже, да: ни костей ему не сломали, ни сухожилий не повредили, кожа кое-где содрана, но мясо не тронуто. Действительно, не так уж страшно. Му Чэнцин кивнул: «Главное, чтобы мог отвечать». Услышав это, Ши Мэнцзы поспешно застонал: «То, о чём вы спрашивали, я действительно не помню. Спросите меня о долгах трёхлетней давности — я могу поискать в книгах, но тридцать лет назад — откуда же мне вспомнить?» «Трёхлетней давности помнишь, а двухлетней — тем более? — спросил Му Чэнцин. — Ты вёл переговоры с храмом Дацы о «процветающих деньгах»?» Ши Мэнцзы не ожидал такого поворота и инстинктивно отвёл глаза. Под холодным взглядом заместителя он нехотя ответил: «Не было такого…» «Если бы не было, мы бы к тебе не пришли. У тебя память плохая, а у наставников хорошая. В храме тебя помнят. Может, пригласить их, чтобы они подтвердили?» Ши Мэнцзы нечего было сказать, и он неловко кивнул: «Было такое дело». Му Чэнцин спросил снова: «В городе есть несколько крупных храмов, которые этим занимаются. Почему ты не обратился к ним?» «У тех, что в городе, оборот большой, им подношений хватает, и много богатых купцов им доверяют. Мои скромные капиталы, брошенные туда, — как капля в море, даже всплеска не слышно, — ответил Ши Мэнцзы. — Поэтому я подумал найти новый. Храму Дацы тогда не хватало денег, и с ними легче было договориться о выгоде. В бизнесе главное — больше заработать, верно?» «А самому зарабатывать разве не выгоднее? Как ты вообще додумался до «процветающих денег»?» Ши Мэнцзы неловко усмехнулся: «Когда я сам даю деньги в рост, проценты высокие, но и риск большой. Деньги собирать трудно, того и гляди должник сбежит, либо он — полное ничтожество и не может отдать. Не убивать же его? Если убью — попаду под суд, да и деньги потеряю. Невыгодно. К тому же, вы знаете, порядочные люди к ростовщикам не обращаются. А «процветающие деньги» — другое дело. Это при храме Будды. Основной капитал называют «заслугой», проценты — «воздаянием», звучит благочестиво. Под защитой Будды, когда простым людям нужны деньги, они охотно идут в храм — все порядочные люди. Под «процветающие деньги» всегда есть залог, не могут отдать — залог идёт в счёт. К тому же все верят в Будду, просто так не обманут. Работать с храмом — спокойно, надёжно, без хлопот». С этими словами он взглянул на Му Чэнцина, затем на молодого человека, который всё это время молчал и вертел мечом, и подобострастно добавил: «Я тоже хотел накопить заслугу». Му Чэнцина это рассмешило: «Ты ещё понимаешь, что тебе заслуг не хватает?» Ши Мэнцзы опустил голову, изображая покорность. Поскольку это дело не состоялось, а обращение простых людей в храм за «процветающими деньгами» не было незаконным, он осмелел и выложил всё как есть. Но неожиданно следующий вопрос был: «Кто твой хозяин, которого ты называешь Хуан?» Ши Мэнцзы опешил: «Что?» «Ты не забыл, что ты говорил храму Дацы?» Ши Мэнцзы помнил и мысленно обругал монахов. Дело не выгорело, а у монахов времени было много — всё запомнили! Пока он ругался про себя, он придумал предлог. «Я просто болтал, — сказал он. — Мой бизнес не совсем чистый, я боялся, что храм побрезгует грязными деньгами и грязным человеком, вот и придумал хозяина, чтобы выглядеть приличнее…» Чем больше Ши Мэнцзы говорил, тем больше нравился себе сам, но вдруг раздался звон — дззынь! Он вздрогнул и в страхе посмотрел туда, откуда донёсся звук. Звук издавал меч. Шэнь Линьюй ударил по лезвию пальцем, и звон разнёсся по пустому залу. Он медленно поднял глаза, на губах его играла полуулыбка: «Советую тебе признаться». Ши Мэнцзы инстинктивно втянул шею. Он не мог сказать, то ли его напугал этот молодой человек, то ли звон меча. Вскоре он понял, что этот человек гораздо страшнее того заместителя. Шэнь Линьюй сидел и совсем не выглядел злодеем: «Я не из жалости хочу избавить тебя от пыток, а напоминаю: у нас Управление усмирения, сюда обычно сажают продажных чиновников. Ты, ростовщик, не нашего поля ягода». Ши Мэнцзы не знал, радоваться ему или нет, как вдруг следующие слова заставили его похолодеть. «Я очень занят, мне нет дела до твоих грязных делишек, но мне нужны твои деньги. Скоро Новый год, и я хочу поживиться. Я конфискую твои деньги — посмотрим, куда ты пойдёшь жаловаться». Ши Мэнцзы раскрыл рот. Что это такое? Где справедливость? Разве он мог требовать справедливости от Управления усмирения? Шэнь Линьюй, не обращая внимания на его мысли, продолжал: «Я уверен, что твои деньги — мои. А ты уверен, что все твои деньги — твои? Если у тебя не останется ни гроша, что ты скажешь хозяину? Хочешь быть выброшенным на улицу без гроша и тогда расплачиваться с хозяином? Или хочешь, чтобы и хозяин сюда попал, и я с ним разберусь, и тогда ему будет не до тебя?» Некоторое время Ши Мэнцзы сидел с открытым ртом, а потом медленно закрыл его. «У меня нет хозяина, — с убитым видом сказал он. — Я просто искал покровителя, чтобы легче было дела делать, и ещё для других деньги приумножал. Спрашиваете про Хуана — я знаю только, что он Хуан. Он вложил в меня деньги, я по сезонам отдавал ему прибыль. По виду он был из важных людей…» Видя, что Шэнь Линьюй разжал ему рот, Му Чэнцин, зная его привычки, продолжил допрос: «Как его зовут? Где живёт? Тридцать лет назад ты дал деньги в долг Тао Юйлиню — это было по его приказу?» «Только он присылал ко мне людей, я не смел спрашивать, где он живёт, — сказал Ши Мэнцзы. — Тридцать лет назад люди из игорного дома привели ко мне Тао Юйлиня за деньгами. В моём бизнесе нужно иметь дело с игорными домами, мы вместе зарабатываем. Когда у них появляются клиенты, они думают обо мне. Конечно, на людях игорные дома в долг не дают, но тайком — пожалуйста. Я потом спрашивал, возможно, это как-то связано с господином Хуаном… Имя господина Хуана — Хуан Гуй». Му Чэнцин повернулся к Шэнь Линьюю. В столице можно назвать несколько знатных семей с фамилией Хуан, но имя Хуан Гуй было совершенно незнакомым. Непонятно, настоящее это имя или имя слуги. Му Чэнцин снова спросил Ши Мэнцзы: «Как он выглядит?» Ши Мэнцзы не мог сказать точно. Му Чэнцин решил позвать художника. Пока Ши Мэнцзы описывал внешность, Шэнь Линьюй встал, вышел через боковую дверь за зал и встал под навесом, чтобы проветриться и взбодриться. Му Чэнцин подошёл к нему: «В прошлый раз, когда я ходил в Шуньтяньскую управу к господину Яну, он рассказывал мне о делах господина Сюэ. Он упомянул старшую законную дочь маркиза Динси. У этой госпожи Лу действительно есть чутьё — она любит смотреть, как «собаки грызутся». Да, кто же не любит? Я тоже люблю. Если бы все, кого мы задерживаем, умели грызться, сколько сил бы мы сэкономили!» Шэнь Линьюй усмехнулся: «Ты думаешь, этот Ши Мэнцзы умеет грызться?» Му Чэнцин ответил: «Зубы у него так себе». «Когда он проголодается до красных глаз, он и сломанными зубами укусит», — сказал Шэнь Линьюй. Му Чэнцин некоторое время веселился, но под холодным ветром снова стал серьёзным: «Не говоря уже о том, удастся ли через этого Хуана добраться до того, кто наверху, но дело с «процветающими деньгами» не выгорело. Даже если бы выгорело, с его-то умом, неизвестно, на кого бы он всё записал». Законы запрещают чиновникам участвовать в такой торговле, но у начальства свои правила, а у подчинённых — свои увёртки. Меняльная лавка «Баоюань» на виду не имела никакого отношения к семье герцога Аньго. Даже если бы великий хранитель Цэнь занялся «процветающими деньгами», он бы всё равно обставил это через многочисленных посредников. Шэнь Линьюй стоял, заложив руки за спину, его чёрные глаза отражали свет фонарей под навесом, выражение лица было серьёзным. Он вспомнил свой вчерашний разговор с госпожой Юй. Две жизни и чиновничья шапка господина Тао — этого далеко не достаточно, чтобы свалить великого хранителя Цэня. Даже если этот Ши Мэнцзы начнёт усердно кусаться и вытащит на свет хозяина по фамилии Хуан, это ещё не значит, что он сможет задеть семью Цэнь. Как в деле Сюэ Вэньюаня: Сюэ Бо был готов взять всю вину на себя, и даже если бы Сюэ Вэньюаня привлекли к ответственности, он, возможно, взял бы вину на себя ради великого хранителя Цэня. Не все собаки, когда у них краснеют глаза, начинают кусаться. Му Чэнцин, видя его выражение, огляделся и приглушённо спросил: «Что же задумал государь?» Шэнь Линьюй ответил: «Если только не подтвердится подлог на экзаменах…» Честно говоря, он никогда прямо не спрашивал об этом государя, ведь дело о подлоге на экзаменах застряло на Фэн Чжэнбине, а Фэн Чжэнбинь умер. Но Шэнь Линьюй хорошо знал государя. Государь был привязан к прошлому. Когда он был ещё принцем, его спас Цэнь Вэньюань. За спасение жизни государь мог отдать своего сына в другую семью. За ту же благодарность государь мог сохранить процветание семьи Цэнь и закрывать глаза на многие вещи. К тому же государь не хотел повторять ошибок. Во время дела о колдовстве в столице пролились реки крови, великого наставника Цзиня тоже казнили, при дворе царила смута, так что пришлось пригласить Гао Мяо, который давно вышел в отставку. Если сейчас снова устроить переполох, не звать же старого Гао в третий раз? Старик уже действительно не выдержит. Поэтому, если только не произойдёт такое серьёзное дело, как подлог на экзаменах, которое подрывает самые основы, Шэнь Линьюй думал, что государь не станет просто так трогать одного из трёх высших сановников. Наказания будут, но свалить — ещё нет. Прежде чем будут найдены настоящие доказательства подлога на экзаменах, Управление усмирения должно действовать осторожно, шаг за шагом сужая круг. Когда же они нанесут удар по центру, они вывалят все накопленные факты незаконной деятельности и одним махом придавят великого хранителя Цэня. Всё это — цветы, а лучший шёлк пока нельзя отдать. Му Чэнцин, огорчённый, помассировал виски: «Старый лис умеет прятаться! Но я не верю, что он не причастен к подлогу». Шэнь Линьюй взглянул на него и сказал: «Поэтому пусть господин Ян всё же арестует Сюэ Вэньюаня. До Нового года нужно же как-то выпустить пар». Му Чэнцин: … Посмотрите на этот пар изо рта в ночи. Холодно! Ему даже жалко господина Яна! Му Чэнцин хотел было что-то сказать, чтобы смягчить обстановку, как вдруг увидел, что Шэнь Линьюй пошёл по галерее. «Куда ты?» — машинально спросил он. Шэнь Линьюй ответил: «Домой». Му Чэнцин удивился. Хотя Шэнь Линьюй и не жил в Управлении усмирения, но по привычке в такой час он обычно ночевал в кабинете, а не ехал в резиденцию старшей принцессы. «Как необычно», — заметил Му Чэнцин. Шэнь Линьюй остановился, повернулся и искоса взглянул на него: «Я выпил чашку чая, но не заплатил. Нужно же отправить подарок на открытие винного дома». Му Чэнцин перевёл дух, подошёл ближе и, уставившись на Шэнь Линьюя, спросил: «Ты не боишься, что узнает старшая принцесса? Ты отправишь подарок на открытие, а она на следующий день пошлёт нянек составлять список приданого». «… — Шэнь Линьюй запнулся. — Не настолько всё плохо, самое большее — расспросит». Му Чэнцин тихо спросил: «Только не говори, что ты уже привык выполнять её поручения?» Шэнь Линьюй указал подбородком в сторону зала: «Есть поговорка: «В долг берёшь — отдавай, тогда и в следующий раз дадут». Даже Ши Мэнцзы это знает. Госпожа Юй дала мне информацию, и я должен отблагодарить. Если в будущем появятся новые сведения, будет легче попросить. Это просто обмен любезностями». С этими словами Шэнь Линьюй махнул рукой и неторопливо ушёл. Му Чэнцин не стал его догонять, а вернулся посмотреть, как продвигается рисунок. По его мнению, если только можно будет свалить великого хранителя Цэня, госпожа Юй обязательно расскажет всё, что знает. На следующее утро. На Западной улице было людно. «Гуанкайлай» открылся, в зале было два столика. На кухне готовили, и А Вэй, пользуясь тем, что одна плита освободилась, поспешила пожарить «куриные сосны». В тот раз она приготовила для Лу Чжи несколько блюд из свиных ножек и рулек, но не сделала заказанные им «куриные сосны». Лу Чжи с аппетитом съел свиные ножки, но так и не забыл о «куриных соснах». А Вэй сегодня выдалось свободное время, и она решила приготовить их побольше — и для него, и как дополнительное блюдо для Лу Нянь. Госпожа Вэн вошла и сказала: «Там пришёл какой-то парень, говорит, что он слуга того господина, с которым вы вчера чай пили. Он принёс подарок на открытие винного дома». Шэнь Линьюй, уходя, говорил об этом, и А Вэй предположила, что это Юаньцзин. Она сказала: «Я сейчас не могу отойти, пусть он подойдёт сюда». Вскоре Юаньцзин заглянул в дверь кухни. Увидев, что она опускает заготовки в кипящее масло, он сказал: «Вы работайте, не торопитесь». А Вэй, только когда закончила жарить одну партию, вытерла руки и вышла: «Извините, заставила ждать». «Я пришёл передать вам подарок на открытие винного дома, других дел нет, — Юаньцзин протянул коробку с подарком обеими руками. — Князь желает «Гуанкайлай» процветания и больших доходов». А Вэй поблагодарила и открыла коробку. Внутри, на шёлковой подкладке, лежал стеклянный кувшин для вина и четыре кубка из горного хрусталя — очень уместный подарок для открытия винного дома. «Князь очень внимателен», — с улыбкой сказала она. Юаньцзин понизил голос и передал ещё одну весточку от Шэнь Линьюя: «Тот ростовщик упомянул какого-то Хуана по имени Хуан Гуй. Больше ничего конкретного он сказать не смог». «Фамилия Хуан? — у А Вэй мелькнула мысль. — Я знаю одного Хуана — Хуан Юй, одноклассник моего двоюродного брата. Они вместе ходили смотреть петушиные бои, а на днях ещё подрались». «Я передам князю». Сказав это, Юаньцзин собрался уходить. А Вэй взглянула на подарок и сказала: «Если вы не торопитесь, подождите немного. Я приготовлю блюдо, и, пожалуйста, отвезите одну порцию князю». Юаньцзин, услышав это, конечно, остался. Обжаренные «куриные сосны» нужно было ещё приготовить на пару, и времени это занимало не так уж много. Горячие, их уложили в коробку для еды, тщательно укутали, и Юаньцзин помчался в резиденцию старшей принцессы. Как назло, в передней гостиной он столкнулся с их князем и старшей принцессой. Прятать коробку было уже поздно. «Что это ты принёс?» — спросила старшая принцесса. Юаньцзин посмотрел на Шэнь Линьюя. Тот, примерно догадавшись, нарочно спросил: «Не остыло?» Юаньцзин, скрепя сердце, ответил: «Я привёз сразу, как только сняли с плиты, должно быть, ещё горячее». «Тогда ставь на стол, пусть и матушка попробует, — распорядился Шэнь Линьюй и, обращаясь к старшей принцессе, добавил: — Я посылал его купить кое-что из еды в винном доме на Западной улице». Старшая принцесса заинтересовалась: «В каком винном доме? Стоило посылать так далеко?» «Гуанкайлай», — ответил Шэнь Линьюй. — Я вчера проезжал мимо, увидел, что они снова открылись, и решил попробовать». Старшая принцесса не стала вдаваться в подробности и, опираясь на руку Шэнь Линьюя, пошла в гостиную: «Что это за блюдо?» Откуда Шэнь Линьюю было знать? Юаньцзин подхватил и подробно рассказал о способе приготовления «куриных сосен». К счастью, госпожа Юй объяснила ему всё, пока блюдо готовилось на пару, иначе он бы не смог так подробно рассказать. Старшая принцесса села, взяла палочки и отправила один шарик в рот. «После жарки и пропаривания — очень нежно. И куриный фарш отбит хорошо, нежный, — улыбнулась старшая принцесса. — Жаль, что в дороге остыло. Если бы только что с плиты, было бы ещё ароматнее». Шэнь Линьюй облегчённо вздохнул. Обмен любезностями — чуть не вышло недоразумение, но, к счастью, обошлось. Не успел он попробовать сам, как старшая принцесса, всё ещё улыбаясь, сказала: «Раз на кухне есть такое мастерство, наверняка и другие блюда не хуже. Через несколько дней, когда управление закроется на праздники, возьми отца, и мы вместе сходим в этот винный дом». Только что подхваченные «куриные сосны» слегка дрогнули, но Шэнь Линьюй быстро скорректировал усилие, и они не упали. Видя, что старшая принцесса полна радостных ожиданий, он мог только ответить улыбкой: «Как скажете». Рядом Юаньцзин стоял с каменным лицом, не смея пошевелиться. Не его вина — он уже полтора месяца избегал старшую принцессу, чтобы не сталкиваться с её вечными речами про «заговорит — прозреет, замолчит — любуется». Кто же знал, что сегодня он на неё наткнётся, да ещё с «уликой» в руках. Юаньцзин украдкой взглянул на Шэнь Линьюя. Прозреет он или нет — Юаньцзин не мог понять. Но то, что он любуется, — это уж точно.