Глава 98. Мы с удовольствием поможем

Госпожа Цэнь, высоко подняв подбородок, вызывающе смотрела на великого хранителя Цэня. Великий хранитель Цэнь, плотно сжав губы, смотрел на неё мутноватыми глазами. Какое-то время они молчали, в комнате было очень тихо, только слышалось, как госпожа Сун перебирает чётки. Тишина давила на нервы. Первыми занервничали не эти двое, готовые вот-вот вцепиться друг другу в глотки, а госпожа Сун, беззвучно читавшая молитву. Словно не рассчитав силы, она громко стукнула двумя бусинами, рука её дрогнула, и беззвучная молитва стала слышна. «Намо Амитабха…» — повторяла она снова и снова. Под этот звук великий хранитель Цэнь успокоился и тихо кашлянул. Госпожа Сун, словно только что заметив, что её слышно, снова плотно сжала губы и продолжила перебирать бусины. Глубоко вздохнув, великий хранитель Цэнь мрачным тоном, с видом сожаления о глупости собеседника, сказал: «А Янь, что ты такое говоришь? Сейчас разве время для ссор между дядей и племянницей?» Сказав это, он увидел, что госпожа Цэнь усмехнулась. Надо сказать, они с племянницей были немного похожи внешне. Благообразный вид — это преимущество, данное природой, оно легко вызывает доверие и симпатию. По сравнению с элегантной красотой, великий хранитель Цэнь предпочитал такой безопасный и внушающий доверие вид. Раньше госпожа Цэнь была такой же, но теперь она сильно изменилась. Кожа обвисла, и даже обычно круглые глаза вытянулись, став похожими на перевёрнутые треугольники, придавая ей злобный вид. Великий хранитель Цэнь погладил бороду. Он был на поколение старше госпожи Цэнь, старше на двадцать лет, но его положение одного из трёх высших сановников было высоким, а при дворе не приходилось расслабляться, и он тоже сильно уставал, но его внешность почти не изменилась, а молодая госпожа Цэнь выглядела такой старой, что на неё было больно смотреть. Проще говоря — никчёмная! Не выдержала испытаний и сама себя загнала. Хотя великий хранитель Цэнь и испытывал к ней отвращение, он не стал больше говорить резких слов: «Мы с твоей тётей приехали сегодня обсудить дальнейшие планы, а не ссориться. Сначала мы сами перессоримся, а Лу И с той девчонкой будут в соседней комнате радоваться, как в Новый год». С этими словами великий хранитель Цэнь указал рукой на дверь, напоминая госпоже Цэнь, чтобы она не теряла чувства меры. Госпожа Цэнь снова откинулась на подушки, уже не такая агрессивная. Разве она не понимала? Но чтобы отвоевать себе место, нужно сначала громко шмякнуть чем-то тяжёлым, а остальное уже будет легче. Если бы она не шмякнула, дядя не уступил бы. Госпожа Цэнь слишком хорошо понимала, что означают слова великого хранителя Цэня «подтирать за семьёй Сюэ» — это значит пожертвовать пешкой, чтобы спасти главные фигуры. Пожертвовать Сюэ Вэньюанем, а дядя сделает всё, чтобы спасти остальных членов семьи Сюэ. Если приговор будет суровым — в ссылке семья Цэнь позаботится; если мягким — уедут в родные края, с деньгами и связями будут жить припеваючи. Какое прекрасное будущее! Если Сюэ Вэньюань не дурак, он позаботится о семье. Но госпожа Цэнь была не такая, как Сюэ Вэньюань. Она хотела спасти себя, а не пожертвовать собой ради детей. Маркиз Динси, по своему характеру, не станет вымещать зло на А Чи и других, но дядя, чего доброго, действительно может от неё отречься. Разве госпожа Цэнь могла это допустить? Она должна была крепко привязать себя к семье Цэнь — это был её путь к спасению. Она использовала Лу Нянь как знамя, чтобы проложить дорогу. «Если бы не те пять тысяч и не лекарства, разве Лу Нянь не вернулась бы в столицу сражаться?» Как бы не так! Если бы у Лу Нянь был хоть малейший шанс, она бы вернулась в столицу и перевернула бы всё вверх дном. Те пять тысяч и печенье с османтусом в день поминовения — это всего лишь повод. Но и что с того? Бумагу с обвинениями, которую Лу Нянь использовала против неё, госпожа Цэнь может взять и швырнуть в лицо дяде, заставив и его решать эту задачу! Смотрите: она швырнула эту задачу — и разве дядя не согласился «обсудить» всё по-хорошему? Конечно, госпожа Цэнь не думала, что великий хранитель Цэнь искренне уступает, так же как она не наивно полагала, что тётя невольно зашептала «Амитабха» от страха — всё это были спектакли. «Хорошо, что дядя не хочет переходить мне дорогу, — сказала госпожа Цэнь. — Племянница — не родственница по браку, эту циновку не так-то легко отрезать». У великого хранителя Цэня на лбу вздулась вена. В последние годы он всё чаще чувствовал, что его силы на исходе. Энергии меньше, чем раньше, и перспективы, естественно, не такие, как прежде. Проще говоря, он «достиг предела». Государь в последние годы всё чаще назначает на должности молодых. Старым сановникам при дворе во многих случаях приходится угадывать мысли государя и уступать дорогу новичкам. Если бы в его собственной семье были выдающиеся молодые люди, великий хранитель Цэнь, возможно, даже приветствовал бы такую «преемственность». Но, к несчастью, в семье Цэнь не было того, кто мог бы продолжить его дело! Как только он уйдёт с поста великого хранителя, семья Цэнь, несомненно, покатится вниз. Разве великий хранитель Цэнь мог с этим смириться? Особенно потому, что он всё больше чувствовал, что теряет благосклонность государя. Конкретных доказательств не было, только ощущение, но великий хранитель Цэнь, много лет прослуживший при дворе, обладал острым чутьём, и это не могло не волновать его. Власть шаталась, и естественно, желание денег стало намного сильнее. У него уже давно была мысль вложить капитал в меняльные лавки или храмы, но у каждого варианта были свои недостатки и свои сложности. Примерно два-три года назад великий хранитель Цэнь принял решение и остановил свой выбор на храме Дацы. Храм Дацы никогда раньше не занимался «процветающими деньгами», и чтобы пробить эту брешь, нужно было, конечно, проложить путь серебром. Люди, которые вели дело, подкупили казначея храма. Кто же мог знать, что внезапно хлынет горный поток, казначей не успеет спастись и погибнет в воде, а вся проделанная работа будет смыта. Но то, что храму Дацы не хватало денег на восстановление, дало великому хранителю Цэню другую возможность: он спонсирует восстановление храма, а храм, после того как преодолеет трудности, начнёт заниматься «процветающими деньгами». В храме Дацы тоже нашлись заинтересованные. Однако, когда переговоры были ещё в самой начальной стадии, государь повелел оказать помощь пострадавшим, и чиновники откликнулись пожертвованиями. Великого хранителя Цэня это просто рассмешило. Он, конечно, велел своим людям скрыть эту новость от монахов, торопился завершить дело и даже заранее отправил банковские чеки в храм Дацы. Но восстановление храма Дацы потребовало больше денег, чем он предполагал, и великий хранитель Цэнь не мог сразу собрать наличные, поэтому и попросил у госпожи Цэнь пять тысяч лян на срочные нужды. Когда пять тысяч лян были получены, храм Дацы уже получил пожертвования, особенно от горожан, которые рекой потекли в храм. Упрямые монахи, растроганные до глубины души, стремились построить пагоды, молиться за упокой усопших, стать храмом с наибольшим количеством поминальных табличек, и у них не было желания заниматься «процветающими деньгами». У великого хранителя Цэня были деньги, но некуда было их вложить. Даже сейчас, вспоминая об этом, его душила досада! Он с трудом перевёл дух и сказал госпоже Цэнь: «Не будем об этом. Расскажи подробно, что произошло». Госпожа Цэнь сказала половину правды, половину утаила. «Когда я в прошлый раз приезжала на церемонию омовения, я уже говорила вам, что Лу Нянь с дочерью разгромили мой сад. Я переехала, в возрасте трудно привыкать к новой постели, плохо спала. Я болела некоторое время, А Чи с братом дежурили по очереди. В ту ночь под утро я сказала во сне что-то не то, и А Цзюнь услышал. Мне удалось успокоить А Цзюня, но у этого дурака на лице всё написано, и люди заметили, и тогда всё началось. Няня Ли, которую запугали Лу Нянь, перепугалась и выболтала про смерть госпожи Бай. Не знаю, откуда они ещё узнали, что Тао Юйчуань умер от кедровых орешков, и с пеной у рта требовали вскрыть могилу. Вы думаете, я не хотела спорить? То, что няня Ли переметнулась, — это ещё полбеды, но разве Лу Нянь станет слушать объяснения? Она жаждет моей смерти!» С этими словами госпожа Цэнь откинула одеяло, закатала штанины нижнего белья, обнажив бинты на ногах. «Она нанесла мне три удара ножом! — госпожа Цэнь скрежетала зубами, дрожа от ненависти. — Кровь залила пол-одеяла, я смотрела на эти три кровавые дыры и чуть не потеряла сознание! Она безумна и не остановится ни перед чем. Иначе зачем бы я оказалась здесь? Для приличия говорят «уклониться от удара», а по правде — я боюсь, что она меня ещё несколько раз пырнёт! Вы только что слышали, что сказала А Вэй? Точит нож!» Великий хранитель Цэнь уставился на бинты, потрясённый. За свою жизнь он применял разные методы, но даже когда дело касалось человеческих жизней, он действовал через посредников, используя ум, а не силу. Разве он когда-нибудь сталкивался с такой прямолинейной жестокостью Лу Нянь — белое лезвие входит, красное выходит? «Лу И что, не видел?» — с гневом спросил великий хранитель Цэнь. «Видел, — с неудовольствием ответила госпожа Цэнь. — Лу Нянь теперь его любимица, никто с ней не сравнится. Пока она меня насмерть не зарезала, он только будет делать вид, что не замечает». Великий хранитель Цэнь нахмурился. У открытых и скрытых ударов есть свои законы, но когда сумасшедший беснуется… Если он действительно вытащит госпожу Цэнь из этого поместья и как-то замнёт смерть госпожи Бай, Лу Нянь, чего доброго, направит свой нож прямо на него. Но и оставить госпожу Цэнь явно не годится. Немного подумав, великий хранитель Цэнь не дал определённого ответа, а только предупредил госпожу Цэнь: «Эта девчонка, А Вэй, она, кажется, близка с Чэнчжаоским князем? Я слышал, она тоже была там, когда вскрывали гроб». Госпожа Цэнь опустила веки и с отвращением сказала: «Она как вьюн! Всюду нос суёт!» Великий хранитель Цэнь добавил: «Князь в последнее время расследует дело Фэн Чжэнбиня, и люди из Управления усмирения несколько раз были в Шуньтяньской управе. Ян Цзивэнь осмелился арестовать Сюэ Вэньюаня — думаю, князь тут немало покомандовал!» Услышав это, госпожа Цэнь подняла голову и нарочно спросила: «А вы, один из трёх высших сановников, боитесь его?» «Как же не бояться? — великий хранитель Цэнь сердито посмотрел на неё, не поддаваясь на провокацию. — Я — слуга, а он — родной сын государя!» «Отданный в другую семью — какой же он сын!» — усмехнулась госпожа Цэнь. Кровное родство — какой от него толк? А Цзюнь был родным сыном госпожи Бай, но она вырастила его, и он стал её сыном. Как воспитаешь — так и будет. Чем меньше ребёнок, тем легче его воспитывать. Лу Нянь была на два года старше, и с ней было трудно! Князь родился, его воспитывала императрица, а когда ему исполнился год, его отдали в другую семью. В конце концов, его вырастили старшая принцесса и её супруг. Сколько же отцовской любви между ним и государем? К тому же, нет ничего более жестокого, чем императорская семья! У государя много сыновей, и он приказывал казнить сыновей, заточать в темницу, ссылать… Сыновья для него ничто! «Кстати, А Му, кажется, весной будет сдавать экзамены? — госпожа Цэнь повертела глазами. — Если А Му сдаст экзамены с отличием, вы, дядя, сможете вздохнуть спокойно. Нужно, чтобы он хорошо проявил себя». Внезапное упоминание об этом заставило сердце великого хранителя Цэня ёкнуть, и он инстинктивно почувствовал неладное: «Зачем ты об этом говоришь?» «Ни за чем, просто тётя беспокоится о племяннике, — госпожа Цэнь опустила штанины и снова укрылась одеялом. — На праздники, пожалуйста, пришлите кого-нибудь навестить меня, пришлите лекарств для укрепления здоровья и восполнения крови. У меня здесь нет новостей. Если кто-то приедет меня навестить, я буду знать, что меня не бросили». «Не беспокойся, тебя здесь не бросят умирать, — сказал великий хранитель Цэнь. — Но и ты, и я должны быть готовы. Дело только что раскрылось. Если я буду слишком активен, не говоря уже о том, что на уме у Лу И, Лу Нянь готова воткнуть нож кому угодно. Пока не стоит идти напролом. Давай выждем, я придумаю другой способ, чтобы занять их, чтобы у Лу Нянь с дочерью не было времени думать о тебе. Когда буря утихнет, если нужно будет действовать, сначала нужно будет убрать Лу И из столицы. Когда его не будет в городе, Лу Нянь с дочерью будет легче нанести серьёзный удар. Запомни, не торопись. Сначала хорошо подлечи ногу. Посмотри на мою ногу: я в молодости, спасая государя, ранил её, плохо вылечил, и теперь в старости она меня мучает. Ты говоришь, что состарилась, но в моих глазах ты всё ещё молодая. Вот когда ты действительно состаришься…» Великий хранитель Цэнь погладил бороду и с чувством произнёс эти слова. Сейчас главное — стабилизировать ситуацию: успокоить и Лу И, и А Янь. Что касается желания перевести Лу И на должность за пределами столицы — вряд ли это удастся. В последнее время он уже не так влиятелен перед государем, как раньше, но об этом А Янь знать не обязательно. А Янь должна помнить, что он спас государя, что он способен и может делать дела — и этого достаточно! Так они пришли к единому мнению. Великий хранитель Цэнь, заложив руки за спину, вышел из комнаты. Маркиз Динси и А Вэй, заметив его, тоже вышли. Великий хранитель Цэнь, спрятав руки в рукавах, с огорчённым видом сказал маркизу Динси: «Всё случилось внезапно. Как бы ни был ребёнок зол, не следовало хвататься за нож». Маркиз Динси подошёл к нему: «Значит, госпожа Цэнь призналась вам, что отравила госпожу Бай?» «Она была в гневе. Разве можно всему верить, что говорят в гневе? — вздохнул великий хранитель Цэнь. — Конечно, я не говорю, что совсем не верю её бессвязным речам, но, честно говоря, когда мне вдруг сказали, что на руках моей племянницы две человеческие жизни, я растерялся! То, что вы хотите получить ответ, — это понятно. Но дайте мне немного времени, чтобы прийти в себя. Это дело нельзя замять, но и раздувать его до больших масштабов… Вы, маркиз, знаете, что государь в последнее время озабочен. Не стоит расстраивать его перед Новым годом. После праздников мы выработаем общее мнение. Скоро Новый год, и я не хочу быть предметом пересудов. Вы, маркиз, наверное, тоже?» Маркиз Динси, с видом озабоченным и раздражённым, повернулся к А Вэй. А Вэй, глядя прямо на великого хранителя Цэня, бросила «тактика затягивания времени» и направилась в комнату госпожи Цэнь. Навстречу из комнаты вышла госпожа Сун. Великий хранитель Цэнь сказал: «Мы сначала вернёмся в город». Маркиз Динси проводил их. Тем временем. А Вэй, стоя на некотором расстоянии от кровати, сказала госпоже Цэнь: «Великий хранитель Цэнь хочет выиграть время. Ты же не согласилась? Он, чтобы успокоить дедушку, сам сказал, что после Нового года разберётся с тобой и даст нам ответ». Госпожа Цэнь отдыхала с закрытыми глазами: «Не пытайся нас поссорить». «Мне и не нужно вас ссорить, ты и сама всё прекрасно понимаешь, — медленно сказала А Вэй. — Моя мать раздражена, у неё не хватит терпения. Может, в один прекрасный день она просто воткнёт тебе нож прямо в сердце. Ты испустишь дух здесь, в этом поместье семьи Лу, где нет посторонних. Ты умрёшь от болезни — ведь ты же приехала сюда лечиться? Кто будет за тебя заступаться? Твой сын решится пойти против отца, старшей сестры и брата ради родной матери? Я бы с удовольствием посмотрела, как он пойдёт против. Если он пойдёт, то тайна твоих убийств уже не скроется, всё выплывет наружу! Он, скорее всего, не сможет заставить мою мать заплатить жизнью, но его дети лишатся всякого положения. Как ты думаешь, твоя невестка захочет, чтобы муж совершал такую глупость из-за свекрови-убийцы? Значит, на сына ты не можешь рассчитывать, на родню тоже. Если ты умрёшь от руки моей матери, она отомстит, а великий хранитель Цэнь сможет считать, что он дал нам ответ. Выходит, он только и ждёт, чтобы моя мать побыстрее пырнула тебя в самое сердце. Видишь, от тактики затягивания времени выигрывает только он. С твоими способностями ты, наверное, уже поняла. Ты неохотно согласилась на эту тактику, значит, у тебя есть какой-то козырь, который заставляет великого хранителя Цэня не бросать тебя?» Госпожа Цэнь уже открыла глаза и мрачно смотрела на неё. «Я советую тебе оставить побольше улик, написать ещё пару предсмертных писем, — А Вэй рассмеялась. — На случай, если моя мать не сдержится и лишит тебя жизни, а великий хранитель Цэнь бросит тебя, то с твоими уликами и письмами он тоже хлебнёт горя. Не говори, что ты готова пожертвовать собой ради семьи, которая тебя предала. Ты не такая! Ты столько лет отдавала семье, оставила улики, по которым мать раскопала всё. Честно говоря, если бы ты, выйдя замуж, занималась только резиденцией маркиза и не помогала семье, они бы не умерли с голоду, и тебя бы не уличили. Мою мать выдали далеко замуж. Если бы ты десятую часть тех денег, которые ты за эти годы отправила семье Цэнь, отдала ей в приданое и каждый год присылала бы в Шу немного денег, она бы не смогла придраться к тебе из-за денег. Тогда ты могла бы ещё много лет оставаться женой маркиза». Услышав это, госпожа Цэнь расхохоталась, и у неё из глаз брызнули слёзы: «Ты слишком плохо меня знаешь! Неужели я попадусь на такую удочку? Что такое Лу Нянь? Если она хочет меня убить — пусть берёт нож, зачем ей ещё какой-то повод?!» «Да, она убьёт тебя и отомстит. Но кто же виноват, что дедушка глуповат, а дядя глуп? — не торопясь сказала А Вэй. — Пришлось оставить тебя в живых, чтобы потом, когда правда выйдет наружу, уже взяться за нож. Теперь ты уже бесполезна, и тебя можно убить в любой момент. Я ещё раз советую тебе: раз уж ты обижена на свою семью, напиши предсмертное письмо». С этими словами А Вэй подняла руку, провела по горлу, как бы перерезая его, и, сияя улыбкой, сказала: «Деньги даром не даются. Если захочешь досадить ему, мы с удовольствием поможем». Вернувшийся маркиз Динси, только войдя, услышал «дедушка глуповат, а дядя глуп» и застыл в неловкости. А Вэй, сказав всё, что хотела, не стала оставаться и слушать лицемерные и упрямые оправдания госпожи Цэнь и вышла. Маркиз Динси последовал за ней и велел людям присматривать за госпожой Цэнь. «А Вэй, — осторожно начал маркиз Динси, — дедушка понимает, что он тянет время…» «Ничего страшного, — перебила его А Вэй. — Кто же он, как не великий хранитель? Пока мы его не свалили, разве мы можем заставить его казнить родственницу?» Маркиз Динси поперхнулся. Логика была правильная. Но когда А Вэй это говорила, ему казалось, что в её словах сквозит насмешка.