Глава 100. Как быстро рушатся здания

Императорский кабинет. Пятидесятилетний император Юнцзин трясся от гнева так, что у него тряслась борода. «Сначала сделать, потом доложить — ну и смелость у тебя, паршивец! Я назначил тебя начальником Управления усмирения, но не давал тебе права конфисковывать чьё бы то ни было имущество без моего ведома! Граф Синьнин получил титул ещё при твоём деде. Прошло всего пятьдесят-шестьдесят лет. Ты конфисковал его имущество — как я теперь отчитаюсь перед твоим дедом? Скажу, что он не разбирался в людях и его любимая семья Хуан не смогли даже шестьдесят лет продержаться, изображая верных слуг, и всё разворовали, пока ты, его внук, не пришёл и не конфисковал?» Все, кто был на службе, были давно удалены. Главный евнух Хай стоял снаружи. Слушая гневные вопросы императора Юнцзина, он в душе беспокоился о Чэнчжаоском князе. Всё пропало… Государь очень рассердился. Так как князь был отдан в другую семью, императору Юнцзину не нужно было заботиться о балансе, не нужно было думать о возможных последствиях для двора и гарема. Он относился к князю с большим доверием и любовью. Но на виду он твёрдо придерживался одной линии. Это «племянник», а не «сын». Упоминая предыдущего императора следовало говорить «императорский дед по матери» и «внук по матери». По сути, если крепко держаться за это «по матери» и в частном порядке давать больше и заботиться больше, то ни один недалёкий господин не станет специально искать князю неприятности. Судя по этому, сейчас он действительно сильно рассердился и забывал добавлять это «по матери». Главный евнух Хай беспокоился, а сам Шэнь Линьюй, которого ругали, выглядел совершенно спокойным. Он взял чайник, долил чаю и, протянув обеими руками императору Юнцзину, сказал: «Дядя, нет совершенных людей. У деда не было всевидящего ока, иногда ошибиться — не страшно. К тому же, тогда дед жаловал титул отцу Хуан Чжэня, а не самому Хуан Чжэню. Хуан Чжэнь, унаследовав титул, не проникся благодарностью к деду и не прислушался к вашим наставлениям. Если бы вся его семья понимала, что титул и милость даются нелегко, то, даже если бы они не делали реальных дел для двора, они должны были бы соблюдать приличия и не быть молью и жуком. А они даже притворяться не умели как следует. Если бы они продержались ещё шестьдесят лет, вам бы не пришлось отчитываться перед дедом». «Ты ещё и оправдания нашёл? — император Юнцзин рассердился, но уже не так сильно. — Тогда почему ты не конфисковал раньше или позже, а сразу после закрытия присутствий? Ты и сам знаешь, что поступил неправильно, да?» Шэнь Линьюй прокашлялся, в глазах его мелькнула улыбка, и он открыто признал: «Действительно, это не по правилам, поэтому пришлось выбрать подходящее время». Цензоры будут писать докладные и ругать его, но это уже после Нового года, когда присутствия откроются. Видя его откровенность, гнев императора Юнцзина немного утих, но он всё ещё хмурился и недовольным тоном спросил: «Раз конфисковал, то где докладная? Дай посмотреть». Шэнь Линьюй подал докладную: «Принудительные покупки и продажи, притеснение простого народа, захват земель — в одном поместье семьи Хуан под столицей за этот год довели до самоубийства шесть арендаторов. У семьи Хуан много земель, и, наверное, не одно это поместье. Времени было мало, подробности ещё не выяснили». Император Юнцзин, выслушав, открыл докладную. Увидев перечень преступлений, о которых невозможно было рассказать в нескольких словах, его гнев, который уже немного утих, снова вспыхнул. «Хорош Хуан Чжэнь! — выругался император Юнцзин. — Под столицей, у меня под носом, он посмел творить такое! А там, где я не вижу, наверное, и вовсе беззаконие! А он ещё время от времени приходит и плачется мне, что хочет служить двору, но у него нет возможности, просит дать ему шанс, не хочет быть праздным аристократом. Хорошо, что я не послушал его! Дай ему хоть немного власти — не знаю, сколько ещё бед натворит!» Хлоп — император Юнцзин шлёпнул докладную на большой стол и, повернувшись к Шэнь Линьюю, спросил: «Раз у тебя есть доказательства, почему не действовал по правилам?» «Скажу честно, — Шэнь Линьюй указал на докладную. — То, что там написано, я получил только вчера вечером. Если бы я действовал по правилам, нужно было бы послать людей для дальнейшего расследования, собрать ещё улики, а потом подать докладную или доложить вам, и только после этого принимать решение. В другое время это было бы нормально, но сегодня последний рабочий день. Если бы я не арестовал Хуан Чжэня и не оставил бы графа Синьнина встречать Новый год дома, то сам бы я не смог хорошо встретить праздник — потому что эта мысль не давала бы мне покоя. Присутствия закрыты, все чиновники разошлись по домам и пьют вино. Цензоры начнут писать докладные завтра…» С завтрашнего дня, если только не случится что-то чрезвычайное, никто не будет писать докладных. А если кто-то и напишет срочную докладную, ругая Шэнь Линьюя, и отправит её в императорский кабинет, то она пролежит там до послепраздничного открытия присутствий, а тогда посмотрим, захотят ли её продолжать. Император Юнцзин, узнав о делах семьи графа Синьнина, не стал их защищать. «Расследуй тщательно, — приказал он Шэнь Линьюю. — За праздники допроси как следует, и дело будет закрыто». Шэнь Линьюй поклонился в знак согласия. Император Юнцзин спросил снова: «То, что Сюэ Вэньюань задержан в Шуньтяньской управе, это твоя идея?» Шэнь Линьюй не удивился, что государь знает, и не стал скрывать. «Слуга подбил на преступление — это, конечно, преступление, но не настолько, чтобы задерживать самого хозяина», — напомнил император Юнцзин. Шэнь Линьюй ответил: «Не только это. У Сюэ Вэньюаня есть и другие нечистые дела, он связан с крупнейшим охранным агентством «Ваньтун». Вы знаете, что охранные агентства помимо сопровождения грузов часто берут на себя охрану домов и лавок. При этом случались хищения и даже убийства, и потерпевшие, опасаясь могущества «Ваньтуна», вынуждены были молча сносить обиды. Чтобы замять убийства, «Ваньтун» использовал имя Сюэ Вэньюаня». Император Юнцзин, услышав это, задумчиво кивнул и спросил: «Хочешь побыстрее разобраться с ним?» «Да, — ответил Шэнь Линьюй. — Нехорошо, если он проведёт Новый год в Шуньтяньской управе». Император Юнцзин не возражал: «Делай как знаешь. Ваше Управление усмирения не закрывается на праздники». «А дело о подлоге на экзаменах? — тихо спросил он, когда Шэнь Линьюй согласился. — Гао Мяо ошибся или это действительно было?» «Должно быть, действительно было, — осторожно сказал Шэнь Линьюй. — Мы только начали расследование вокруг Фэн Чжэнбиня, и он умер. Поэтому нужно ещё немного времени, чтобы распутать всё…» Услышав это, император Юнцзин мрачно посмотрел на него: «Ты хочешь сказать, что Фэн Чжэнбиня могли убить, чтобы заставить замолчать?» «Возможны разные варианты, — не стал утверждать Шэнь Линьюй. — Но, распутывая дело, выясняется, что он был учеником великого хранителя Цэня». Император Юнцзин махнул ему рукой. Шэнь Линьюй, поняв намёк, замолчал. Видя его отношение, император Юнцзин понял, что он хорошо знает его мысли. Этот отданный в другую семью сын действительно был умным и понятливым, и они ладили. «Цэнь Вэньюань через два года достигнет семидесяти, — сказал император Юнцзин. — Человек стареет быстро: в прошлом году ещё мог ходить и говорить, а через год уже дряхлеет. Он не сможет долго оставаться на посту великого хранителя, но у него много учеников. Я бы хотел, чтобы он достойно закончил — это хорошо и для него, и для меня». Шэнь Линьюй ничуть не удивился, что государь так сказал. Когда Му Чэнцин спрашивал его об этом, Шэнь Линьюй уже догадался. В конце концов, великий хранитель Цэнь спас государя, он был его спасителем, и государь не хотел легко прослыть неблагодарным. Если только великий хранитель Цэнь не совершит государственную измену или что-то столь же непростительное. Проще говоря, Управление усмирения может расследовать дела Цэнь Вэньюаня, но тайно, не вспугивая зверя и не привлекая внимания, и только если будут найдены неопровержимые доказательства, тогда уж императорская власть будет безжалостна. Император Юнцзин, сказав всё, что хотел, отпил уже остывший чай и спросил: «У тебя есть ещё что сказать?» Шэнь Линьюй опустил глаза и с почтительным видом сказал: «Есть одна просьба, о милости». «Что же такое важное? — император Юнцзин оглядел его с ног до головы и насмешливо спросил: — Неужели нашёл девушку по сердцу и хочешь, чтобы я пожаловал вам свадьбу? Чэнпин на днях была у меня и жаловалась, что ты никак не хочешь открыться, она уже извелась». Шэнь Линьюй: … Он знал, что мать нетерпелива, но не думал, что она уже жаловалась на него императору Юнцзину. «Не свадьба, — Шэнь Линьюй прокашлялся. — Я хотел бы до Нового года сходить во дворец Шухуа, навестить старшего брата и передать новогодние подарки, а также почтить память покойной императрицы». Как только он это сказал, улыбка исчезла с лица императора Юнцзина. Шэнь Линьюй, сделав вид, что не замечает, смело продолжал: «В день памяти императрицы, я, будучи воспитанным ею в течение года, должен возжечь для неё благовония и поднести вино. Я также давно не видел старшего брата». Император Юнцзин нахмурился и глубоко посмотрел на Шэнь Линьюя. Видя его искренность и прямоту, он, после некоторой внутренней борьбы, наконец смягчился. «Хорошо, — голос императора Юнцзина был слегка хриплым. — Передай ему от меня, чтобы он хорошенько размышлял о своих ошибках во дворце Шухуа». Шэнь Линьюй опустил глаза: «Слушаюсь». Когда он вышел из императорского кабинета, на улице уже стемнело. Главный евнух Хай провожал его и, улыбаясь, сказал: «Государь всё равно благоволит к вам, князь. Скажу честно, у меня, презренного, сердце чуть не выскочило». «Доставил вам хлопот, — улыбнулся Шэнь Линьюй. — Если представится случай, прошу вас замолвить за меня доброе слово». «Что вы, что вы, — сказал главный евнух Хай. — Государь всегда говорит о вас, князь, только с похвалой». Обменявшись любезностями, Шэнь Линьюй пошёл по служебной дороге. Он осмелился сначала сделать, а потом доложить, потому что у него была уверенность. Он был отдан в другую семью, и та отцовская любовь, которую ему дарили, была настоящей отцовской любовью, с примесью невысказанного чувства вины. Императору Юнцзину не нужно было перед другими принцами изображать из себя «отца и одновременно государя» — этого никогда не было в их отношениях. Благодаря этой особой благосклонности он мог действовать смело и нести ответственность начальника Управления усмирения. Пока у него были реальные доказательства, а не корыстные мотивы, он мог действовать сначала, а докладывать потом. В последующие дни, хотя погода была холодной, в столице не было снега. На Западной улице было оживлённо, и дела в «Гуанкайлай» шли неплохо. Лу Чжи, поколебавшись, решился прийти к А Вэй и попросить её отойти в сторону, чтобы поговорить. А Вэй жарила для Лу Нянь весенние рулетики с начинкой из побегов бамбука, грибов сиитаке и мяса. Она делала начинку, обжаривала её, заворачивала в пропаренные лепёшки, и каждый завёрнутый рулетик она съедала. Надо сказать, когда она была маленькой и работала поварихой с няней Вэнь, ей очень нравились весенние рулетики. Хозяева обычно не возражали, если повара перекусывали во время работы, но блюда должны были быть красивыми, нельзя было нарушать сервировку. К тому же, когда блюдо только снимали с плиты, горячим, его нужно было быстро подавать на стол, времени остывать не было. А после всей суеты у А Вэй часто пропадал аппетит. Вот тут и проявлялось преимущество весенних рулетиков. Когда их заворачивали, на кухне ещё не было сильного огня, и после того, как всё было вымыто и подготовлено, можно было съесть один-два рулетика — не горячие, но ароматные, и утолить голод, и унять аппетит. Возможно, из-за этих детских воспоминаний, А Вэй предпочитала нежареные весенние рулетики тем, которые жарили до хруста. К сожалению, Лу Чжи пришёл слишком поздно — масло уже закипело. А Вэй велела ему подождать, опустила рулетики в масло и оставила один нежареный для Лу Чжи, чтобы он попробовал. До возвращения А Вэй в столицу Лу Чжи никогда не заходил на кухню и не пробовал свежезавёрнутых рулетиков. Он с интересом взял один и откусил. Кожица была эластичной, начинка свежей, но ему больше нравился аромат жареных. Рулетики зажарились до золотистого цвета. А Вэй вынула их, разложила на тарелке и повела Лу Чжи в отдельную комнату. Лу Нянь мельком взглянула на незваного гостя и сказала: «Ешь, но не кроши на пол, иначе сам убирать будешь». Лицо Лу Чжи вспыхнуло: «Мне не три-четыре года!» «Я знаю, — сказала Лу Нянь. — Если бы тебе было три-четыре года, я бы велела тебе надеть слюнявчик». Лу Чжи: … Он решил не спорить с тётей и, сдерживая досаду, съел три весенних рулетика подряд. Взглянув на чистый стол и пол, он самодовольно приподнял бровь. А Вэй, заметив его довольство, спросила: «О чём ты хотел поговорить?» Вспомнив, зачем пришёл, Лу Чжи поник и спросил: «Почему конфисковали имущество семьи Хуан Юй? Они ведь ещё не успели подать на нас в суд?» Лу Нянь рассмеялась: «Они посмеют подать на тебя в суд, используя ту жалобу, что написала твоя мать? Хуан Юй первый спровоцировал — разве он хороший человек? Ты ещё переживаешь за него?» «Не переживаю, мы с Хуан Юем поссорились…» — Лу Чжи было неловко. А Вэй поняла, но не стала его разоблачать. Подросток, пусть они даже и поссорился, но раньше были приятелями. Лу Чжи не стал бы злорадствовать, но и совсем не волноваться не мог. Будучи отпрыском знатной семьи, он в школе имел приспешников, за воротами все относились к нему с уважением и лестью. Он привык быть «выше других», и вдруг всё перевернулось. Не то чтобы он скучал, скорее, был растерян и встревожен. «Вся земля под небом — владения государя, все люди в пределах четырёх морей — слуги государя». Лу Чжи опешил и поднял голову на говорившую Лу Нянь. «Книгу песен» он, конечно, учил. Лу Нянь отложила палочки и сказала: «Знатные рода — тоже слуги государя. Ослушаются государя — конфискация имущества в один день. Кто угодно может пасть, включая нашу резиденцию маркиза Динси. Если не будешь держать ухо востро, не будешь оценивать обстановку, кто знает, когда нагрянет беда». А Вэй опустила глаза и молчала. Лу Нянь взглянула на неё и снова обратилась к Лу Чжи: «Если оставить убийцу-жену маркиза в живых, и когда весь мир узнает об этом, как будут смотреть на нашу семью Лу? На твоего отца — почтительного сына, на тебя — достойного внука?» Лу Чжи вытаращил глаза: «А весь мир узнает?» «Узнает, — твёрдо сказала Лу Нянь. — Я не позволю, чтобы смерть моей матери была забыта. А ты? Ты хочешь, чтобы смерть твоей бабушки замяли?» Лу Чжи ничего не сказал, только покачал головой. «Я не надеюсь на твоего отца, — вздохнула Лу Нянь, откусила весеннего рулетика, тото хрустнул, она прожевала, проглотила и добавила: — Всё зависит от старика. Не сваливать же это бремя на тебя?» Сказав это, Лу Нянь взяла ещё один рулетик и поднесла к губам А Вэй: «Как быстро рушатся здания, ты знаешь». Ресницы А Вэй дрогнули, она выдохнула и улыбнулась: «Да, очень быстро». Так было с семьёй Цзинь. Так будет и с семьёй Цэнь. А Вэй укусала рулетик, и вэто время вошла няня Вэнь. Она взглянула на Лу Чжи и, приблизившись к уху А Вэй, тихо сказала: «Князь пришёл, сидит в соседней отдельной комнате, заказал еды и спросил, здесь ли вы. Похоже, он хочет вас видеть».