Глава 102. Тебе не следует вмешиваться в дела семьи Цзинь

Двадцать восьмой день двенадцатого месяца. В столице снова пошёл снег, и за полдня намело толщиной в палец. Шэнь Линьюй вышел из резиденции старшей принцессы. На улицах царила предпраздничная атмосфера: красные фонари, бумажные вырезки на окнах — на фоне белого снега всё это выглядело особенно ярко и празднично. По мере того как он приближался к императорскому дворцу, это веселье и шум постепенно утихали. Черепица покрылась снегом, и всё вокруг казалось торжественным и величественным. Шэнь Линьюй, имея при себе пропуск, выданный императором Юнцзином, прошёл по длинному коридору и добрался до дворца Шухуа. Стражи, проверив пропуск, открыли ворота. За старой, облупившейся красной дверью царила тишина. Предпраздничное настроение не проникло сюда; весь дворец казался пустынным, заброшенным и унылым. Евнух Сюй встретил Шэнь Линьюя: «Князь, вы зачем пожаловали?» Шэнь Линьюй посмотрел на него: «Евнух Сюй, вы выглядите бодро». «Благодаря вам, князь». Шэнь Линьюй усмехнулся. Какое там «благодаря» — просто он смирился и принял свою судьбу, и перестал терзаться. Еда есть, будущее предопределено, и не нужно больше переживать о карьере хозяина и не нужно утомляться, прислуживая наследному принцу, когда он сопровождал императора Юнцзина в государственных делах. Теперешняя жизнь — от восхода до заката. Если бы он долго не мог смириться, то, запертый в этом маленьком дворце Шухуа, он бы непременно заболел. Евнуху Сюю пришлось смириться самому и часто уговаривать низложенного наследного принца, его супругу и маленького принца тоже смириться. «Его высочество как раз занимается с маленьким принцем уроками», — сказал евнух Сюй, принимая у Шэнь Линьюя кувшин с вином и корзину с едой, и повёл его в главный зал. Шэнь Линьюй тихо спросил: «Как здоровье старшего брата? Ноги ещё болят?» «Всё так же, — вздохнул евнух Сюй. — Хорошо, что этой зимой теплее, чем в прошлые годы, и во дворце достаточно угля, так что его высочеству немного полегче». Шэнь Линьюй слегка кивнул. В главном зале было тепло, и он немного успокоился. Сняв плащ и дав холоду рассеяться, он прошёл во внутренний зал. Низложенный наследный принц Ли Жун полулежал на длинной лежанке, укрытый толстым парчовым одеялом. Его единственный сын Ли Кэ стоял рядом. Увидев Шэнь Линьюя, мальчик, который редко видел кого-то из посторонних, просиял, и его глаза засветились радостью. Он поспешно позвал: «Дядя!» Шэнь Линьюй откликнулся, сравнил его рост: «Опять вырос». «Вы приезжаете только раз в год, — сказал Ли Кэ. — Конечно, я вырос». Шэнь Линьюй знал, чего больше всего ждёт ребёнок, и отдал ему маленький мешочек: «Осторожно, не урони на пол». Во дворце Шухуа деньги для юного Ли Кэ были бесполезны, а вот этот мешочек с хлопушками был лучшим новогодним подарком. Шум от них небольшой, и он мог развлекаться ими перед залом, не мешая другим. На праздниках стража не станет из-за такого пустяка придираться. Ли Кэ радостно поблагодарил, осторожно взял мешочек и посмотрел на отца. Ли Жун не захотел отказывать ему и кивнул: «Иди играй, позови и мать». «Я знаю, мать тоже любит играть с хлопушками, — сказал Ли Кэ и добавил, обращаясь к Шэнь Линьюю: — Дядя, я пошёл играть». В его глазах была радость, но манеры оставались безупречными. Только когда он вышел из внутреннего зала, по его ускоряющимся шагам можно было понять нетерпение мальчика. Шэнь Линьюй облегчённо улыбнулся. Ребёнок был наивен: он родился, когда все ждали появления законного сына наследного принца, но после рождения оказался вместе с родителями заперт во дворце Шухуа и ни разу не ступил за его порог. Он учился грамоте с отцом, но его «знания» часто ограничивались тем, что он слышал. Дворец Шухуа был таким заброшенным, что даже фейерверки на императорской площади в Новый год были плохо видны. Ли Кэ играл только с хлопушками и верил, что его мать, происходившая из древнего аристократического рода, тоже любит хлопушки. На самом деле просто два года назад, когда Ли Кэ был ещё маленьким и все боялись, что он поранится, мать играла с ним вместе. Шэнь Линьюй посмотрел на Ли Жуна. Ли Жун был старше его на пятнадцать лет, ему было чуть за тридцать, но девять лет заточения прибавили ему седины, и он выглядел скорее на сорок. В конце двадцать четвёртого года правления Юнцзин скончалась императрица. Император Юнцзин и Ли Жун были очень опечалены. Ли Жун, как наследный принц, соблюдал годичный траур. В течение этого времени днём он занимался делами, порученными императором, а по ночам переписывал сутры и молился во дворце Фын. Прошло ещё около полугода после окончания траура. В конце весны двадцать шестого года супруга наследного принца забеременела. Рождение императорского внука развеяло мрачные тучи. Не говоря уже о самом Ли Жуне, даже император Юнцзин был несказанно рад. У императора Юнцзина было много сыновей, старшие из них были почти одного возраста, все они уже были женаты, и у некоторых уже родились императорские внуки. Однако если бы наследная принцесса родила сына, он отличался бы от других внуков. Однако буря разразилась внезапно. Началось дело о колдовстве. Ли Жун оправдывался, но его заставили стоять на коленях перед императорским кабинетом под дождём всю ночь. Сырость и холод проникли в его тело, и с тех пор его ноги стали болеть. После вынесения приговора беременная супруга низложенного принца настояла на том, чтобы сопровождать его во дворец Шухуа. Но беременность протекала с перепадами, и в холодную зиму начались преждевременные роды. Ли Жун поспешил просить императорского лекаря, но разве во дворце Шухуа можно было кого-то позвать? Во время дела о колдовстве кровь лилась рекой, та зима была ужасно холодной, гнев императора Юнцзина ещё не утих, и стража у ворот не осмеливалась беспокоить его из-за дел во дворце Шухуа. Ли Жун пробыл на коленях в снегу большую часть дня, прежде чем нашёлся сердобольный стражник, который попытался передать весточку наверх. Когда прибыл лекарь, он занялся срочными родами, а на травмы Ли Жуна не обратил внимания, и его и без того проблемные ноги пострадали ещё больше. С тех пор каждую зиму, особенно в сырую и холодную погоду, его ноги обязательно болели. Ли Жун сам не жаловался. Он был низложенным принцем, ему не нужно было никого видеть, не нужно было ходить. Пока в зале было тепло, он мог и полежать. Но старшая принцесса Чэнпин не могла смотреть на это равнодушно, она очень жалела племянника. Под предлогом подарка для новорождённого ребёнка она передала ему толстое, очень тёплое парчовое одеяло, которое укрывало его все эти годы. Поэтому хлопушки, которые Шэнь Линьюй подарил Ли Кэ, были не только новогодним подарком, но и подарком на день рождения. По его словам, бах-бах — и смыть дурную энергию. Что касается новогодних денег, которые полагалось давать, Шэнь Линьюй отдавал их Ли Жуну. Первые несколько лет Ли Жун не хотел брать, но Шэнь Линьюй сказал: «Это всего лишь несколько серебряных слитков, не лишай меня удовольствия быть дядей». Ли Жун, не зная, смеяться или плакать, позволил ему. За эти годы для Ли Кэ накопилась почти целая шкатулка таких слитков. Евнух Сюй подогрел вино, разогрел еду и накрыл на стол. Из-за закрытого окна доносились хлопки. Ли Жун некоторое время слушал — это было, наверное, самое оживлённое время в году в унылом дворце Шухуа. Он не оставил евнуха Сюя прислуживать. Шэнь Линьюй налил Ли Жуну вина, и братья чокнулись. Сначала разговор шёл о обычных вещах: спросили о здоровье императора Юнцзина, о тех, с кем были близки раньше. Узнав, что у всех всё хорошо, Ли Жун успокоился. «Несколько месяцев назад я ездил навестить старого господина Гао Мяо, — сказал Шэнь Линьюй, отпив вина. — Он уже в возрасте, но духом не уступает тебе». Ли Жун рассмеялся: «Как тебя угораздило заехать так далеко?» «Нужно было кое-что у него спросить, — Шэнь Линьюй не стал напрямую говорить о подлоге на экзаменах, но дал Ли Жуну понять: — У великого наставника Цзиня была дочь, которая вышла замуж за его ученика Фэн Чжэнбиня. Ты, старший брат, помнишь её?» Ли Жун, который был благодарен великому наставнику Цзиню за его обучение, ответил: «Помню, она умерла от горя во время тех событий, и у неё в животе был ребёнок». «Это Фэн Чжэнбинь убил жену», — сказал Шэнь Линьюй. Ли Жун, изумлённый, вытаращил глаза, не веря своим ушам. Шэнь Линьюй подробно рассказал о смерти Фэн Чжэнбиня. От самоубийства в храме Дацы до эксгумации за холмом деревни Сяохэ и до того, чем всё кончилось для семьи Фэн: старуха убила невестку, госпожа Сюй покрывала сына, отравившего старшую родственницу, Фэн Ю отравил бабушку — вся семья виновна, и им самое место вместе отправиться в загробный мир. Ли Жун, выслушав, долго молчал, потом выпил три чарки вина и только тогда вздохнул: «Семья Фэн заслужила это. Госпожа Цзинь…» Ему было жаль дочь своего учителя, но, глядя на Шэнь Линьюя, он смотрел с неодобрением. «Линьюй, — серьёзно сказал Ли Жун, — тебе не следует вмешиваться в дела семьи Цзинь». Шэнь Линьюй возразил: «Я расследую убийство Фэн Чжэнбинем жены, а не дело великого наставника Цзиня…» Ли Жун пристально посмотрел ему в глаза, не отрываясь. Даже не говоря ни слова, он ясно давал понять, что видит всё насквозь. Под этим взглядом Шэнь Линьюй перестал притворяться. Он не мог обмануть Ли Жуна и оставил эту затею. Ли Жун с чувством сказал: «Я знаю, ты всегда помнишь об этом. Ты знаешь, что я никогда не занимался колдовством, и знаешь, что из-за этой беды пострадало слишком много людей. Ты хочешь снять с меня подозрения, хочешь, чтобы правда восторжествовала. Я, конечно, благодарен тебе. Даже если день за днём я уже привык к жизни во дворце Шухуа, я всё равно надеюсь, что однажды смогу выйти отсюда. Кэ с каждым годом становится всё старше. Кроме хлопушек, он должен увидеть и фейерверки, и небесные фонари. Но это дело слишком большое. Даже если отец уже не так зол, как тогда, пересмотреть его будет нелегко. Отец сейчас тебя балует, но раньше он точно так же баловал меня, баловал третьего, четвёртого, седьмого братьев. И ты видишь, что из этого вышло: я здесь, третий и четвёртый умерли, седьмой в ссылке. Кроме того, что ты каждый год сообщаешь мне, что он там обосновался и живёт неплохо, других новостей нет. Линьюй, не повторяй моих ошибок». Шэнь Линьюй отпил глоток вина. Он знал, что Ли Жун желает ему добра, и понимал, что расследование дела о колдовстве будет очень трудным, но не собирался отступать. Должность начальника Управления усмирения давала ему огромные возможности, и не использовать их было бы просто расточительством. Он не стал говорить Ли Жуну, что будет «осторожен», и не стал тратить слова на уговоры, а просто подвёл итог: «Сюэ Вэньюань попал в мои руки. У него есть тёмные дела, он точно будет казнён. В день закрытия присутствий я конфисковал имущество графа Синьнина, а докладную отправил в императорский кабинет. Государь рассердился. После открытия присутствий несколько человек из семьи Хуан умрут, а остальных сошлют». Ли Жун нахмурился. Сюэ Вэньюань и граф Синьнин были связаны, но Шэнь Линьюй упомянул их вместе. В чём же тут дело… Он подумал и спросил. Шэнь Линьюй помолчал и ответил: «Сюэ Вэньюань — родственник великого хранителя Цэня через брак. А из моих частных источников следует, что Хуан Чжэнь и великий хранитель Цэнь тайно связаны. К сожалению, оба предпочли умереть, но не укусить Цэнь Вэньюаня». «Ты хочешь сказать, что подозреваешь великого хранителя Цэня в причастности к делу о колдовстве? — Ли Жун глубоко вздохнул, вспоминая свои отношения с Цэнь Вэньюанем, и сказал: — У нас с ним не было конфликтов. После того, что случилось, он тоже пытался мне помочь. Если ему не нравился я как наследный принц, то за эти девять лет, с кем из принцев он сблизился? Что касается политических взглядов, я тогда больше слушал и не спешил проявлять свою власть принца. Не припомню, чтобы я оспаривал его мнение. С великим наставником у него тоже были неплохие отношения…» Шэнь Линьюй взял арахис, хрустящая красная кожица треснула, открывая золотистую сердцевину. «Зависть, — сказал Шэнь Линьюй, глядя на Ли Жуна. — Старший брат, при дворе говорят о политических взглядах, позициях, родственных связях, но самое простое и самое большое зло между людьми — это зависть и жадность. Он мог завидовать баснословным прибылям «Баоюань» и захотеть заняться «процветающими деньгами», но не мелкими, а забрать себе львиную долю. Поэтому он и не пошёл в другие крупные храмы в столице, которые уже занимались этим бизнесом, а обратился к «новичку» — храму Дацы. Он, естественно, завидовал и всевластию великого наставника Цзиня. Будучи одним из трёх высших сановников, он уступал старому наставнику. Он хотел занять его место, стать самым могущественным из трёх. Поэтому, как только представилась возможность, он напал на семью Цзинь. Как ты, старший брат, и сказал, Цэнь Вэньюань, возможно, не был главным зачинщиком дела о колдовстве и не был соучастником, но в том, что он лицемерил и добивал упавшего, — в этом ему отказать нельзя!» Ли Жун, сжимая в руке пустую чашу, горько усмехнулся и покачал головой. Он не то чтобы не верил словам Шэнь Линьюя, но, когда он вспоминал ту беду, которая обрушилась, как камнепад, и тех, кто был вовлечён в неё — добровольно или по принуждению, — его охватывали очень сложные чувства. А сейчас перед ним сидел тот, кто годы спустя активно стремился снова мутить воду. Его брат. Хотя все принцы были братьями, у покойной императрицы был только один сын — он сам, и только Шэнь Линьюй был воспитан ею в течение года. Ли Жун считал, что хорошо относился ко всем братьям. Те, кто были примерно одного возраста, росли вместе, хорошо играли. Иначе третий, четвёртый и седьмой братья не пострадали бы до такой степени из-за него. Но Шэнь Линьюй был другим. Разница в возрасте между братьями была такой, что он вполне мог быть отцом Шэнь Линьюю. В тот год, когда Шэнь Линьюй жил во дворце Фын, Ли Жун каждый день приходил засвидетельствовать почтение матери и слышал, как двенадцатый то плачет, то смеётся, как он переворачивается, как начинает сидеть. Он был ему очень близок и дорог. Даже после того, как его отдали в другую семью и он из брата стал двоюродным братом, Ли Жун часто ездил в резиденцию старшей принцессы навещать Шэнь Линьюя и каждые дней десять привозил его во дворец к матери. Эта братская привязанность спустя много лет превратилась в навязчивую идею Шэнь Линьюя «не сдаваться». Зная, что не переубедит, Ли Жун больше не пытался. Он собственноручно наполнил их чаши, чокнулся и сказал: «Потом поставим благовония в память о матери». Шэнь Линьюй залпом выпил, в горле защипало от вина, и он ответил: «Хорошо».