Глава 103. Чтобы вся нечисть разлетелась в пух и прах

Двадцать девятый день двенадцатого месяца. А Вэй на маленькой кухне готовилась к новогоднему ужину. Если бы она захотела уклониться от хлопот, всё можно было бы поручить кухне резиденции, но А Вэй привыкла готовить сама. В последние два года в Шу, в поместье, на праздники они накрывали полный стол. Лу Нянь тогда уговаривала её: за стол садятся всего трое, не стоит так утруждаться. А Вэй не согласилась. «Даже если нас мало, на праздник должен быть полный стол — это радостно и весело». Она настояла на своём, и Лу Нянь смирилась. Если блюд много, то и хлопот много — нужно начинать готовить за три-пять дней: что-то замачивать, что-то коптить. А Вэй меняла воду для замачиваемых морепродуктов, когда вошёл Лу Чжи и позвал: «Двоюродная сестра». «Что ты сказал матери?» — спросила его А Вэй. Лу Чжи почесал нос: «Я сказал, что хочу посмотреть, как ты готовишь. Мать не стала расспрашивать». А Вэй, услышав, прищурилась. Сегодня был тридцатый день рождения госпожи Сан. Так как на следующий день был канун Нового года и кухня была занята приготовлением праздничных блюд, госпожа Сан не хотела накрывать отдельный стол в честь своего дня рождения. Каждый раз они отмечали скромно, и только когда в году не было тридцатого дня двенадцатого месяца и праздники накладывались друг на друга, день рождения отмечали пышно. Лу Чжи всегда помнил о дне рождения матери. Он уже два дня назад договорился с А Вэй, что в тот день она научит его готовить «лапшу долголетия». «Вымой руки», — велела А Вэй. Лу Чжи послушно зашёл на кухню и сделал всё, что ему сказали. «Лапша долголетия для моей матери должна быть сладкой. Она говорит, что в детстве бабушка готовила её именно так: на красном сахарном сиропе, с яйцом, разбитым в кипяток». А Вэй, наблюдая за тем, как размачивается рыбий пузырь, не поднимая головы, ответила: «Знаю, знаю, ты уже говорил». Пока Лу Чжи вытирал руки, няня Мао уже приготовила муку и воду, как велела А Вэй. А Вэй велела Лу Чжи приступить и, давая указания, сказала: «Я думала, ты не решишься сам замешивать тесто. Я тебя недооценила». Лу Чжи буркнул: «У меня просто нет денег». А Вэй рассмеялась. Когда раньше госпожа Сан спрашивала Лу Чжи, куда делись выигранные на петушиных боях деньги, он сказал, что, кроме трат на общение с одноклассниками и свои сладости, он копил на подарок матери на день рождения. Было ли это искренним желанием или просто удачной мыслью, пришедшей в голову, когда его ругали, А Вэй не знала. Но сегодня было видно, что Лу Чжи действительно хотел сделать что-то от души. Госпожа Сан забрала все его сбережения, а ежемесячно давала ему очень мало денег — хватало только на еду в школе, и накопить было невозможно. «Денег нет, а подарок на день рождения сделать нужно, — сказала А Вэй. — Ты сам приготовишь лапшу — это будет лучшим подарком для тёти». Конечно, госпожа Сан, не задав лишних вопросов, отпустила его — наверное, догадалась, что к чему. Лу Чжи делал это впервые, не умел рассчитывать силы, и, прежде чем тесто стало гладким, у него на лбу выступил пот. К счастью, для вытянутой лапши тесто не нужно было делать таким тугим, как для рубленой, и через некоторое время всё получилось. Тесто смазали маслом и оставили доходить. Лу Чжи вытер руки, придвинул маленькую скамеечку и сел отдохнуть. Переведя дух, он подпёр щёку рукой и вздохнул: «Как же трудно быть почтительным». А Вэй рассмеялась: «Трудно?» «Не в том смысле, — покачал головой Лу Чжи. — Мне, кажется, легко. Мать — моя родная мать. Она всегда меня любила и заботилась обо мне. Когда я делал что-то не так, она наказывала меня, ругала и заставляла ходить извиняться — это было унизительно, но я знал, что она желает мне добра. В тот раз, когда семья Хуан Юя была несговорчивой, мать очень рассердилась, как наседка, защищающая цыплят. Почитать её — для меня естественно и само собой разумеющееся». А Вэй отложила свои дела и повернулась к нему. Она подумала, что если бы Лу Нянь услышала эти слова, то сказала бы: «Маленький дохлый цыплёнок начал понимать, как трудно старой наседке». «Но отец… — Лу Чжи тщательно подбирал слова, стараясь точно выразить свою мысль. — Он, кажется, и не виноват. Он не знал, какова на самом деле бабушка Цэнь. Он вырос с мачехой, и она была к нему добра. Я знаю, что не все родные матери любят своих детей и не все мачехи плохие… Почитать родную мать — для меня не вопрос. А вот детям от первого брака перед мачехой нужно сначала понять, хорошая она или плохая. Ошибиться — значит признать врага матерью. Это трудно». «Поэтому и говорят: «Трудно быть мачехой», — сказала А Вэй. — Неродным детям, особенно старшим, трудно сблизиться с мачехой. Бывает, повезёт, и после многих стараний отношения постепенно налаживаются. А бывает, не повезёт, и они всю жизнь остаются чуть лучше, чем чужие. Я знаю, дядя был тогда слишком маленьким, к тому же госпожа Цэнь умела притворяться. Моя мать громко кричала, но у неё не было доказательств, поэтому неудивительно, что дядя много лет был на стороне госпожи Цэнь. Видишь, моя мать всегда называла дядю не «плохим», а «глупым». Быть обманутым — это глупость, а упорствовать в заблуждении — это уже плохо. Дядя…» А Вэй усмехнулась. Лу Цзюнь был ещё и слаб, и избегал ответственности, поэтому, когда всё перевернулось, он реагировал медленно и метался. А Вэй снова сказала Лу Чжи: «Ты сообразительнее своего отца». Лу Чжи прикусил губу и сказал: «Она была мне бабушкой, а для отца — матерью». Зимой тесто доходит медленно, а для лапши долголетия его нужно несколько раз вымешивать, так что, когда можно было начинать вытягивать, было уже почти полдень. А Вэй велела Лу Чжи разделить тесто на части и несколько раз вытягивать. «Не бойся, что лапша получится разной толщины. Если бы у тебя с первого раза получилась тонкая и ровная лапша, то чему же поварихи учатся годами?» Лу Чжи сначала действовал осторожно, но эти слова пришлись ему по душе, и он осмелел. Лапша у него получалась неровная, но ему нравился сам процесс. Толстые куски он вытягивал, а тонкие, которые рвались, — ничего не поделаешь. Потом он опустил всё в кипяток, сварил, вынул и, следуя указаниям, сварил разбитое в кипяток яйцо. То яйцо разбивалось не так, то белок расползался по всей кастрюле. Он потратил семь-восемь яиц, прежде чем получилось одно, на которое было приятно смотреть. Лу Чжи осторожно вынул его. Он вскипятил красный сахар, разлил по фарфоровой чашке, положил туда лапшу и яйцо, накрыл крышкой. Облегчённо вздохнув, он плотно укутал чашку, быстро попрощался и, прижимая её к себе, выбежал. Он боялся, что лапша остынет, и бежал, но боялся расплескать и старался идти ровно. Он принёс её госпоже Сан и, полный тревоги и надежды, ждал, пока она попробует. Госпожа Сан съела всю лапшу до последней капли бульона, не оставив ничего. А потом наступил канун Нового года. В нынешней ситуации в резиденции маркиза Динси невозможно было, как в прошлые годы, накрыть большой стол и собраться всем вместе. Лу Нянь не хотела «воссоединяться» с семьёй Лу Чи и накрыла стол в саду Весеннего Сияния вместе с А Вэй. В полдень пришёл маркиз Динси, а вскоре прибежал и Лу Чжи. Он рассказывал деду, как готовил лапшу, и то и дело заглядывал на маленькую кухню — посмотреть, как там продвигаются дела у А Вэй. После полудня госпожа Сан, уставшая за целый год, наконец расслабилась и почувствовала, что всё на своих местах. Она переоделась и снова причесалась. Лу Цзюнь, глядя, как она сидит перед туалетным столиком, спросил: «Ты тоже идёшь в сад Весеннего Сияния?» Госпожа Сан подняла глаза и посмотрела на него в зеркало: «А наследник не идёт?» Лу Цзюнь смутился: «Старшая сестра, наверное, не захочет есть со мной за одним столом». «Тогда наследник останется здесь и перекусит один? — спросила госпожа Сан и, увидев его растерянный взгляд, добавила: — Старшая золовка, конечно, расстраивается, когда видит тебя, но если ты не придёшь, она разозлится ещё больше». Лу Цзюнь: … Госпожа Сан спросила снова: «Наследник считает её своей старшей сестрой?» «Она и есть моя старшая сестра», — машинально ответил Лу Цзюнь. «Тогда наследнику нужно идти», — сказала госпожа Сан. Лу Цзюнь и так колебался, а после слов госпожи Сан восточный ветер пересилил западный, и они вместе отправились в сад Весеннего Сияния. Когда спустилась ночь, во дворе ярко горели фонари. Госпожа Сан, взглянув на количество поданных блюд, поняла, что А Вэй приготовила с запасом. Она быстро взглянула на Лу Цзюня. Хорошо, что она привела этого глупца, иначе труды А Вэй пропали бы даром, и старшая золовка рассердилась бы. Госпожа Сан с улыбкой спросила: «Наложница придёт?» «Я спрашивала, она сказала, что Цзю Нян последние дни нездоровится, и она не хочет выходить на холод», — ответила Лу Нянь. Госпожа Сан кивнула и велела няне Яо передать на большую кухню, чтобы туда отправили побольше вкусного. За столом, чтобы не портить праздник, никто не поднимал неприятных тем. Под конец подали большую тарелку пельменей. Няня Вэнь поставила её прямо перед Лу Нянь, а также подала чистую тарелку и палочки. Лу Цзюнь опешил — он хотел было спросить, почему пельмени не поставили в центр стола, как вдруг увидел, что Лу Нянь берёт пельмень за пельменем и выкладывает их на тарелку. «Что это значит?» — не понял Лу Цзюнь. Лу Нянь, казалось, не слышала, на лице её не было никаких эмоций. Молча разложив шестнадцать пельменей, она встала, отнесла эту тарелку на жертвенный столик у стены и поставила перед фарфоровым сосудом. Лу Цзюнь вытаращил глаза. В ушах у него прозвучали слова старшей сестры: «Это жизнь А Вэй». Он сглотнул и тихо сказал госпоже Сан: «Сосуд, закрепляющий судьбу, каждый день перед ним зажигают благовония и ставят фрукты со сладостями — это не редкость, но пельмени…» Госпожа Сан тоже не поняла, но мягко ответила: «У старшей золовки свои обычаи, это не важно, пусть делает как хочет». Взгляд маркиза Динси метался между спиной Лу Нянь и фарфоровым сосудом. Он не мог объяснить, но чувствовал, что А Нянь сейчас очень горюет, будто у неё в сердце вырезали дыру. Подождав некоторое время и видя, что Лу Нянь не собирается возвращаться за стол, маркиз Динси невольно позвал: «А Нянь…» «Ай!» — внезапно воскликнула А Вэй. Маркиз Динси посмотрел на неё и увидел, что она уже надкусила пельмень. А Вэй повернулась и весело сказала: «Матушка, мне попался с кусочком сахара!» От её радостного голоса Лу Нянь очнулась. А Вэй поднесла надкушенный пельмень к её лицу: «Посмотрите». Лу Нянь посмотрела на начинку с сахаром, потом на сияющие, как звёзды, глаза А Вэй и тоже невольно улыбнулась. «А Вэй везёт, — мрачное настроение Лу Нянь рассеялось, она погладила А Вэй по щеке и сказала: — В новом году всё задуманное обязательно сбудется, и всё будет хорошо». А Вэй, улыбаясь, помогла Лу Нянь сесть и сказала: «Мне удача, и вам удача, в новом году у нас всё будет отлично». Они обменялись добрыми пожеланиями, и больше никто не спрашивал о тарелке пельменей на жертвенном столике. Только маркиз Динси невольно бросил ещё несколько взглядов, а потом, видя, как А Вэй и А Нянь оживлённо разговаривают, подумал про себя: «А Вэй — хорошая девочка, она знает, как поднять А Нянь настроение». Пока здесь мать с дочерью были довольны, в другом месте праздничный ужин совсем не клеился. В резиденции великого хранителя. Великий хранитель Цэнь выпил лишнего. Настроение у него и так было неважное, а после лишних чарок он стал ещё более придирчив к младшим. «В праздник сидишь с кислой миной?» — спросил великий хранитель Цэнь у Цэнь Чжаня. В семье Цэнь было много народу, мужчины и женщины сидели за разными столами. Цэнь Чжань всё время пил в одиночестве и был уже полупьян, он даже не заметил, что дед обращается к нему. Старший брат Цэнь Тун тихонько пнул его, и только тогда Цэнь Чжань очнулся и выпалил: «Я беспокоюсь о Лан Цзе, в семье Сюэ…» «Ты хочешь сказать, что я недостаточно стараюсь? — у великого хранителя вспыхнул гнев. — Если бы можно было спасти Сюэ Вэньюаня, разве я бы не спас? Ты знаешь, сколько сил мне стоит сохранить остальных членов семьи Сюэ? Цэнь Лан хочет в монахини — пусть идёт! После праздников отправьте её в какой-нибудь монастырь, и чтобы никто не уговаривал! Особенно ты, А Чжань. Если бы ты не сделал ту глупость для А Янь, Сюэ Вэньюань не оказался бы в таком положении!» Цэнь Чжань, оглушённый этой отповедью, почти протрезвел и остолбенел. Видя это, госпожа, жена великого хранителя, поспешно сказала через стол: «Праздник же, А Чжань, быстро поднеси деду чарку». Цэнь Чжань хотел налить, но великий хранитель отказался. «Не буду, — он встал. — Я поел». Великий хранитель вышел, и Цэнь Му тут же встал и, извинившись перед старшими, сказал: «Я провожу деда». Лицо госпожи, жены великого хранителя, помрачнело. Она не осмелилась упрекнуть мужа, но на этого постоянно крутящегося рядом внука от наложницы даже не взглянула. Этот праздничный ужин, как ни богаты и изысканы были блюда, больше не лез в горло! В поместье няня Ли прислуживала госпоже Цэнь за едой. Одна госпожа, одна служанка, скудная еда, которую и праздничным ужином назвать нельзя. Госпожа Цэнь мрачно смотрела на неё. Руки няни Ли невольно дрожали. С того дня, как она всё рассказала, её заперли. Хотя она потеряла свободу, но, по крайней мере, больше не мучилась день и ночь, и её здоровье потихоньку пошло на поправку. Неожиданно несколько дней назад её отправили в поместье. После её приезда те, кто раньше присматривал за госпожой Цэнь, больше не занимались этим, а остались в боковой комнате в качестве стражей. Госпожа Цэнь не мучила её и не ругала «предательницей», но няня Ли чувствовала себя неловко. Еда была безвкусной. Наконец госпожа Цэнь спросила: «Каково это — предать меня?» Няня Ли не посмела ответить. Госпожа Цэнь продолжала: «Ты меня продала, но всё равно должна крутиться передо мной. Смотри, не стало тебе от этого легче. Так каково?» Няня Ли дрожащим голосом ответила: «Вы знаете, я просто не выдержала… я боялась…» «Чего ты боялась? Неужели привидений? — усмехнулась госпожа Цэнь. — Живые люди гораздо страшнее мёртвых». Няня Ли опустила голову. «Пока я жив, меня боятся. А если я умру, меня совсем перестанут бояться, — госпожа Цэнь искоса взглянула на неё. — Скажи, кто это?» У няни Ли волосы встали дыбом, она была в полной растерянности, но госпожа Цэнь настаивала на ответе, и та вынуждена была выдавить из себя сквозь зубы: «Великий хранитель». Госпожа Цэнь, услышав это, расхохоталась. В полночь. Наступил Новый год. В столице то тут, то там гремели петарды. Лу Чжи выложил во дворе петарды, поджёг, и они затрещали. Лу Нянь, закутавшись в алую лисью шубу, стояла вместе с А Вэй под навесом и смотрела. «Как хорошо, — сказала она. — Пусть вся нечисть разлетится в пух и прах».