Глава 118. Как ты можешь быть такой бессердечной?

Это был ярко-красный платок. Никакой вышивки, только ровный, насыщенный красный цвет. Цэнь Лан смотрела на него, остолбенев. На мгновение её охватило сюрреалистическое ощущение, будто она перенеслась в другой мир. В год её рождения её дед получил титул великого хранителя, и бабушка с дедушкой считали её счастливым ребёнком. Будучи единственной девочкой в семье, она с рождения жила в роскоши. Первая перемена в её жизни случилась в тот момент, когда дед признал Цэнь Му. Её мать заболела, а на плечи бабушки легла двойная нагрузка. Но даже тогда их жизнь оставалась яркой и обеспеченной. Особенно для Цэнь Лан, которая с детства любила наряжаться и всё яркое. Старший брат говорил, что, пока мать болеет, им нужно быть скромнее. Но Цэнь Лан возражала: именно во время болезни и нужна вся эта красота. Она выросла, когда матери было не до неё, и наблюдала, как Цэнь Му всё больше нравится деду. Она больше не была тем счастливым ребёнком и вынуждена была по требованию деда выйти замуж в семью Сюэ. В семье Сюэ Цэнь Лан жилось не очень-то легко, но, по крайней мере, у неё было богатое приданое, самая модная в столице ткань, самая красивая одежда. Кто же знал, что под тридцать лет на неё обрушится удар, перевернувший всё вверх дном. Пусть она остригла волосы и стала монахиней только для вида, но в этом монастыре всё равно больше не было ярких красок. Монашеский колпак, одеяния — серые, тёмно-синие… Единственным ярким пятном во всём монастыре казалась жёлтая бумага для переписывания сутр, а висевшие в зале жёлтые буддийские знамёна из-за того, что их много лет не стирали, покрылись толстым слоем пыли. Цэнь Лан уже некоторое время не видела такой яркой краски. Не только цвет, но и запах. На платке был только слабый запах мыла, а не пропитавший всю одежду и подушки невыветривающийся сандал. Слёзы текли по лицу Цэнь Лан. Совсем недавно она здесь поселилась, а уже отвыкла от такого красного платка. Что же будет через два-три месяца или даже два-три года… Подумав об этом, она медленно подняла голову и посмотрела на А Вэй растерянным взглядом. А Вэй встретила её взгляд, опустила веки и спокойно посмотрела на неё. Когда она убедилась, что безумное сердцебиение Цэнь Лан немного утихло, она заговорила. «В семье Сюэ казнили только Сюэ Вэньюаня. Можно сказать, что твой дед приложил немало усилий, — голос А Вэй был ровным, она говорила медленно. — У семьи Хуан конфисковали имущество и лишили титула, казнили только Хуан Чжэня и его сына. Многих, кто по закону заслуживал смертной казни, приговорили к более мягкому наказанию. Как ты думаешь, почему?» Цэнь Лан с трудом поняла смысл её слов в этом медленном темпе и машинально спросила: «Почему?» А Вэй чеканила каждое слово: «Государь не хочет, чтобы снова лилась река крови». Цэнь Лан моргнула, и сквозь пелену слёз ей было не видно выражения лица А Вэй. «У семьи Цэнь рыльце в пушку, и некоторые следы уже обнаружены. Чем дальше будут копать, тем больше найдут. Как ты думаешь, преступления вашей семьи легче, чем у семьи Хуан? Имущество графа Синьнина конфисковали в день закрытия присутствий, а приговор вынесли сразу после открытия, не считая Нового года. Всё провернули быстро. Если бы они тянули несколько месяцев, клубок бы ещё больше запутался, и даже если бы государь захотел проявить снисхождение, вряд ли бы он отделался двумя жизнями — отца и сына. В таких делах, когда стена рухнет, все её толкают. Если здание начнёт падать, никто не сможет его остановить. Не тебе решать, как будет падать семья Цэнь, и не мне, и не моей матери, которые изо всех сил толкают эту стену. Даже государю приходится всё взвешивать. Поэтому моя мать и пришла тебя уговорить. Если всё решится сейчас, великий хранитель Цэнь умрёт, и твой отец, наверное, тоже не выживет, но Цэнь Чжаня, возможно, приговорят к меньшему сроку. А если нет, то его троим детям, может быть, удастся найти путь к спасению. Раз ты так заботишься о Цэнь Чжане, подумай о нём. Если ты будешь сидеть здесь, забившись в угол, и просто ждать, то через несколько лет никто не сможет сказать, что будет на уме у государя. Может, и не придётся ждать так долго. Когда объявят результаты экзаменов и государь потеряет лицо, он будет в гневе…» Тело Цэнь Лан дрожало, дыхание было тяжёлым. А Вэй положила руку ей на плечо, а другой рукой прижала платок к её руке и тихо сказала: «Ты будешь рисковать или будешь ждать, когда вся семья отправится в один конец?» Губы Цэнь Лан шевелились, тысячи слов рвались наружу, но она проглатывала их обратно. Её мысли были в полном беспорядке, и, кроме собственного бешено колотящегося сердца, она слышала только гул в ушах. «Я…» — выдавила из горла Цэнь Лан, её пальцы сжались, и она инстинктивно ухватилась за уголок платка, сжав его так сильно, что побелели суставы. Невольно она подняла голову и посмотрела на Лу Нянь. Лу Нянь сидела, опустив свои фениксовые глаза, и смотрела на неё свысока. Цэнь Лан вспомнила статуи четырёх Небесных Королей в большом зале: они тоже смотрели на мир сверху вниз, и в тусклом свете их глаза внушали ужас. Она снова посмотрела на А Вэй. Та была намного моложе, намного младше, но в её глазах Цэнь Лан увидела сострадание. Все говорили, что у деда доброе и благообразное лицо, но Цэнь Лан боялась смотреть на деда, зато в глазах А Вэй она увидела поддержку и надежду. Издалека донёсся звук читаемых сутр. Снова настало время для монахинь совершать службу. Монастырь был маленьким, и даже если их было меньше десяти, когда они начинали читать хором, их голоса были слышны во всём монастыре. Цэнь Лан не понимала, даже если её бабушка часто читала сутры. Эти сутры были непонятны, без мелодии, но между слогами были ударения, и каждый удар, казалось, бил по ней. Под звуки сутр Цэнь Лан перестала метаться и погрузилась в спокойные, как море, глаза А Вэй. «Не только тот одноклассник, — пробормотала она. — Не только. У нас в доме была служанка по имени Юйчжу. Несколько лет назад она утонула в колодце. Все думали, что она оступилась, когда набирала воду. Позже я узнала, что она поспорила с наложницей, и та столкнула её в колодец. У Юйчжу был брат, красивый, как девушка. Цэнь Му забавлялся с ним, потом бросил. Тот не вынес позора и покончил с собой. Оба они были домашней прислугой, и никто не стал выяснять, как они умерли. Цэнь Му — зеница ока деда. О том, что он натворил, обычно никто не узнавал. Я случайно подслушала, как бабушка говорила со своей няней, и…» Слёзы снова хлынули из глаз Цэнь Лан, её тело сильно тряслось. Она помнила тот день, помнила добрую бабушку и чопорную няню, которые говорили такие жестокие и злые слова. «У такой матери, как у него, не могло быть ничего чистого! Вечно в грязные истории влипает. Мало ему женщин, так ещё и мужчинами интересуется». «Старая госпожа, говорят, третьему господину просто много вина показалось». «Тьфу! Всё на вино сваливают! Нормальные мужчины, даже если перепьют, не пойдут по такой дорожке! Уж конечно, от такой дряни ничего хорошего не жди! Но, надо сказать, она тоже жестока: не раздумывая, столкнула человека в колодец — и концы в воду». «Та, что с младенцем на руках пришла к дверям, разве стала бы смотреть, как кто-то рушит будущее её сына?» «Когда он в прошлый раз обрюхатил сестру одноклассника, сам ушёл, а старый господин улаживал. Он ещё ничего путного в учёбе не добился, а уже куча проблем!» Тогда Цэнь Лан зажала рот рукой, боясь издать звук. Но теперь, оглядываясь назад, что тут удивительного? Когда она спросила о двух убийствах тёти и о деньгах, разве та бабушка, что с яростью отвесила ей пощёчину, была доброй? Лу Nянь была абсолютно права. Когда она была послушной и понятливой, бабушка называла её бедной внучкой и использовала как жалкий фон для своего дяди и старшего брата. А когда она ослушалась и захотела найти свой путь к спасению, бабушка была готова столкнуть её в огонь. Ха! Ха-ха! В конце концов, Лу Нянь и её дочь были теми, кто заботился о ней и указал путь к спасению! Лу Нянь готова была разорвать семью Цэнь на части, и всё, что она говорила и делала, было направлено на то, чтобы использовать её, но она использовала её открыто. Между их семьями была кровавая вражда, и использовать врага — это естественно! Самое страшное — это родственники: их ножи самые острые и самые болезненные, они изрезали её в клочья. Как иронично! Можете считать, что она поддалась на уговоры, можете считать, что она наконец прозрела, но Цэнь Лан сорвала с головы монашеский колпак. Под колпаком были растрёпанные короткие волосы. Вцепившись в них, она, заливаясь слезами, смеялась: «С тех пор я особенно внимательно следила за Цэнь Му. Я выяснила, кто был тот одноклассник, и я знаю, что в школе Чэнхуэй был учитель по фамилии Гун. Он приезжал к деду, и вскоре после этого умер. Цэнь Му, должно быть, не знал об этом. Он даже приходил почтить его память. Да, ему ничего не нужно знать. Дед всё за него уладит. Ему нужно только учиться. Если он умеет учиться, что бы он ни натворил, дед всё для него уладит. Не то что А Чжань, не то что я!» Цэнь Лан разрыдалась, зарыдала так, что не могла удержаться на корточках, и, пошатнувшись, упала на землю. Она была одета в выцветшее серое монашеское облачение, и только платок в её руке был ярко-красным, почти пугающим. Уткнувшись лицом в платок, она рыдала навзрыд. А Вэй тоже села на пол, уперлась руками в колени и слегка подняла голову, глядя в окно. Солнечный свет проникал внутрь, оконная бумага казалась почти прозрачной, и на ней отражались колышущиеся тени деревьев. В конце второго месяца они были ещё голыми. Звуки сутр стихли. А Вэй тихо сказала: «Нам пора возвращаться». Цэнь Лан, с покрасневшими глазами, посмотрела на Лу Нянь, которая долго не издавала ни звука. «Как? — её голос был очень хриплым, но она настойчиво спрашивала. — Как ты можешь быть такой бессердечной?» Она решилась рассказать всё, что знала, но когда она наносила удары близким своими руками, её сердце всё равно разрывалось на части. Даже если она знала, что сама уже истекала кровью, но разве нож, который она обнажила сегодня, не был обоюдоострым? Цэнь Лан было очень больно, и только испытав это на себе, она поняла, как труден этот путь. А что же Лу Нянь? Тётя вышла замуж в резиденцию маркиза Динси тридцать лет назад, вырастила пасынка, у неё был родной сын. Она глубоко укоренилась в семье Лу, как старое дерево с переплетёнными корнями, сросшееся с землёй. Разве его можно просто так взять и отрубить? Но Лу Нянь не колебалась ни секунды, нанося удар за ударом. Услышав этот вопрос, ресницы Лу Нянь дрогнули. Она долго смотрела на Цэнь Лан, а затем внезапно рассмеялась. Улыбка разлилась по её губам — яркая, дерзкая, но в то же время холодная. «Потому что у меня нет матери», — сказала Лу Нянь. У ребёнка без матери нет пути назад, нет иллюзий. Перед ним — тернии, и он идёт по ним босиком, истекая кровью, но не останавливаясь. Этот ответ ошеломил Цэнь Лан. В своём смятении она с трудом могла понять слова Лу Нянь. Она увидела, как А Вэй встала, помогла подняться Лу Нянь и поправила выбившиеся пряди у её висков. А Вэй взяла Лу Нянь под руку, и они направились к выходу. Мать с дочерью шли очень близко. А Вэй, понизив голос, говорила ей: «В это время в прошлом году в поместье уже можно было накопать много диких трав. В столице весна приходит позже, чем в Шу, я вчера спрашивала у поварихи, она сказала, что нужно подождать ещё дней десять-полмесяца. Мне хочется сурепки. Весенние лепёшки с сурепкой — это так вкусно. Тогда мы и сами пойдём нарвём…» У неё тоже была только мать. Поэтому, чтобы сохранить бодрость духа Лу Нянь, она могла взяться за нож на кухне и могла убивать. Помогая Лу Нянь сесть в повозку и ступая на скамеечку, А Вэй краем глаза заметила что-то зеленоватое. Она невольно повернула голову. Между ветвями деревьев проклюнулись новые почки — меньше её мизинца, но, несомненно, ветки больше не были голыми. Когда повозка въехала в город, уже стемнело. Мать с дочерью только вошли в сад Весеннего Сияния, как следом пришёл маркиз Динси. «Только что получил приказ, — сказал маркиз Динси. — Флотилия, которая несколько лет назад отправилась в западные моря, вернулась. Государь очень доволен и велел мне возглавить войска для их встречи. По подсчётам, это займёт месяц-другой». Лу Нянь, потягивая сладкий суп, мельком взглянула на него: «В вашем возрасте государь ещё может о вас вспомнить. Не зря вы столько лет усердно работали». Маркиз Динси покраснел от её замысловатой и язвительной фразы. А Вэй допила свой суп, встала и пошла на кухню. Маркиз Динси ещё немного поговорил с Лу Нянь, а потом, придумав предлог, сказал: «Пойду посмотрю, что А Вэй сегодня готовит». С этими словами он поспешил к А Вэй. «Не так уж и долго, но и не так уж мало — месяц-другой, — маркиз Динси, скрестив руки на груди, с тревогой нахмурился. — У твоей матери такой характер — что ей в голову взбредёт. Ты присматривай за ней, не давай ей слишком вольничать». А Вэй одним ударом ножа оглушила извивающуюся рыбу на разделочной доске: «Вы так говорите, значит, сами понимаете, что ваша отъезд из столицы — не к добру». Маркиз Динси смущённо улыбнулся. А Вэй, разделывая рыбу, продолжала: «Встретить флотилию — хорошее поручение. На войне нужно рисковать жизнью ради победы, а тренировки войск за год-два не дают видимого результата. Встретить же флотилию — легко, никакой разбойник не сунется, и за это время, туда и обратно, можно красиво отчитаться, государь будет доволен, и посыплются награды. За такое поручение любая семья ухватится, особенно та, где есть молодые, идущие по военной части. Они просто мечтают заполучить такое дело, чтобы приписать себе заслуги. Как же такому старому маркизу, как вы, с вашими военными заслугами и опытом, досталась такая лёгкая работа? Вы специально пришли меня предупредить, значит, вы прекрасно понимаете, что кто-то не хочет, чтобы вы оставались в столице, и на скорую руку придумал, как вас спровадить. Великий хранитель Цэнь, да? Пока вы в столице, между моей матерью и госпожой Цэнь ещё сохраняется некоторое равновесие, и никто никого не может одолеть. Как только вы уедете, великий хранитель Цэнь найдёт кого-нибудь, кто подольёт масла в огонь, — например, моего дядю, который прямолинеен до глупости, или моего двоюродного брата, который только что перешёл в новую школу и ещё не разобрался в обстановке, но может сгоряча подраться. Моя мать, разозлившись, заболеет и пойдёт рубить госпожу Цэнь. Вот тогда великий хранитель Цэнь и избавится от двух своих главных забот». Маркиз Динси не знал, соглашаться ему или нет. А Вэй спросила снова: «Почему вы не скажете об этом прямо моей матери, чтобы она не поддалась на уловки великого хранителя Цэня и не совершила глупость?» «Разве твоя мать способна на глупость? — выпалил маркиз Динси. — Она больна!» Какой смысл говорить больному, чтобы он не болел? Помассировав переносицу, маркиз Динси с чувством сказал: «А Вэй, если твоя мать в порыве что-то сделает, великий хранитель — он и есть великий хранитель. Если меня не будет в столице, боюсь, вы сильно пострадаете». «Не волнуйтесь, — А Вэй промывала рыбу под струёй воды. — Всего два месяца». Через два месяца неизвестно, будет ли великий хранитель по-прежнему великим хранителем.