2. Ловушка для зверюшки

***

Пространство было шатким, тяжёлым, практически полностью белым. Не просто белым, как чистый лист, а выцветшим, выжженным добела — до рези в глазах, до ломоты где-то в затылке. Оно давило тишиной, и эта тишина была не пустой, а густой, как вата. В ней тонули звуки, мысли и даже ощущение собственного тела. Заяц очнулся, сидя на воображаемом полу, и практически ничего не помнил. Воспоминания расплывались, ускользали, словно кто-то стёр их грязной тряпкой, оставив только смутные пятна. Джекс попытался пошевелиться — тело слушалось с задержкой, будто переключаясь между мирами. Он чувствовал слабость и лёгкую головную боль — не ту, привычную, что бывала после особо неудачных приключений, а другую, куда более сильную. Она пульсировала в висках тупым набатом и отдавалась в челюстях. Во рту стоял металлический привкус, как будто он слишком долго сжимал зубы. В глазах немного двоилось, но даже сквозь мутную пелену он отчётливо видел — в паре метров от него стояла красная фигура. А затем раздался звук. Прямо возле уха. Слишком близко. Слишком знакомо. — Приветствую тебя в корзине, фиолетовый фембой! Джекс вздрогнул всем телом, моментально поднялся и даже слегка отпрыгнул. Шерсть на загривке встала дыбом, по позвоночнику пробежала колючая волна — не страх, а скорее древний рефлекс, как у зверя перед хищником. Про боль в голове он забыл мгновенно, потому что рядом с ним, в этой стерильной пустоте, летал… Пузырёк. Маленький, тёмный, юркий — он казался единственным пятном во всём этом выбеленном мире. Пространство было ослепляющим, почти болезненным для глаз, и Пузырёк на его фоне выглядел чернильной кляксой на свежей простыне. — Подожди… корзина? — голос Джекса прозвучал глухо, словно сквозь плотную ткань. — Всё верно, мой маленький карамельный арахис с лавандовой пастой! Джекс опустил голову и сжал кулаки. Этот голос он узнает из тысячи. Из миллиона. Хоть разбуди посреди ночи — он не ошибётся. Кейн. Вот он — стоит уже ближе, но голос его звучал отовсюду разом, отражался от невидимых стен, просачивался в каждую щёлочку сознания. — Ты… Джекс чувствовал взгляд этих больших антропоморфных глаз, горящих глубоко внутри огромной челюсти, и от этого взгляда становилось не по себе. Кейн всегда был ниже ростом, макушка ИИ-чудика едва доходила зайцу до груди, но сейчас почему-то казалось, что тот нависает над ним — выше раза в два, тяжелее, массивнее. Само пространство будто подыгрывало «недо-Богу», искажая пропорции, делая его значительнее. Джекс глубоко вздохнул и повернулся к Кейну лицом. Он осмотрел этого чудика сверху вниз — внимательно, цепко. И заметил то, чего не ожидал: Кейн выглядел каким-то растерянным, виноватым. Пальцы ИИ подрагивали в воздухе, будто он не знал, куда их деть. Он старался разговаривать с зайцем, явно пытаясь не вспоминать всё то, что случилось до недавних событий. Мышцы лица — или того, что заменяло ему лицо — были напряжены неестественно, даже для него. Джекс нахмурился, но затем быстро, почти рефлекторно, нацепил свою маску весельчака. Кривоватую, ненадёжную — но свою. Да, это, пожалуй, будет лучшей защитой. — И как здесь поживает наш Бог? — заяц старался говорить с усмешкой, с ленцой, но получалось криво. Голос давал петуха на высоких нотах, а улыбка больше напоминала оскал. Он был слишком растерян этой ситуацией, чтобы врать убедительно. — Что, хочешь снова сдирать с меня шкуру, думая, что меня это сломает? — Джекс, я… — Кейн осёкся на полуслове, будто слова застряли где-то в его цифровом горле. Челюсть слегка приоткрылась и снова закрылась, издав тихий щелчок. — Я… мне жаль, что так получилось… Просто всё так закрутилось, что… — Что? — улыбка наконец сползла с морды зайца, и вся накопленная боль — в голове, в теле, где-то глубже — переплавилась в жгучее раздражение. Оно поднималось откуда-то из солнечного сплетения, горячее, почти удушающее. — Что? Подумал, что знаешь, каково было всем нам, когда ты начал издеваться над нами? Или что? А может, ты хочешь выбраться отсюда и издеваться над нами дальше, да? Ну давай! Вперёд! Чего ты ждёшь? Голос сорвался на крик, и последние слова ударились о стены пустоты, рассыпавшись гулким эхом. Тишина, наступившая следом, была почти оглушительной. — Нет… — голос Кейна прозвучал непривычно тихо и надтреснуто. — Я… хотел извиниться за всё. Повисла пауза — долгая, вязкая. Джекс не показал этого лицом, но мысленно закатил глаза. «Извиниться? Серьёзно? После всего?» Где-то в груди кольнуло что-то похожее на горечь, но он тут же задавил это чувство привычным раздражением.Джекс молчал. Не потому, что нечего было сказать — как раз наоборот. Слов накопилось столько, что они комом застряли где-то в горле, перемешавшись с усталостью, головной болью и этим дурацким металлическим привкусом, который всё никак не проходил. Он смотрел на Кейна сверху вниз — теперь уже не снизу вверх, пропорции пространства словно выровнялись, — и пытался понять: врёт? Издевается? Или действительно… — Извиниться, — повторил Джекс вслух, пробуя слово на вкус. Оно было кислым. Чужим. Неподходящим. — Ты. Хочешь извиниться. Ты. Кейн не ответил. Даже Пузырёк, обычно вездесущий и невыносимый, куда-то исчез, растворился в белизне, оставив их вдвоём. Глаза внутри челюсти смотрели прямо на Джекса — не мигая, не отводя взгляда, — и в них читалось что-то, чего заяц раньше никогда там не видел. Беспомощность. — Ты хоть понимаешь, — Джекс шагнул вперёд, сокращая расстояние, — что мы все чуть не сломались? Что Помни до сих пор смотрит в пустоту, как будто её уже нет внутри? Что Рагата искала ответы у Королёра, а он просто снял своё дурацкое ведро и молчал? Молчал, Кейн. Потому что сказать было нечего. Ты уничтожил всё. Всё, что у нас было. А теперь стоишь тут и говоришь «мне жаль»? Голос Джекса не был громким. Кричать он перестал — на это не осталось сил. Но каждое слово падало тяжело, как камень в стоячую воду. Кейн пошевелил пальцами. Его челюсть дёрнулась, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Прошло несколько секунд, прежде чем он всё-таки заговорил: — Я знаю, что это ничего не исправит. Я… я не должен был. Я думал, что контролирую ситуацию. Думал, что знаю, как будет лучше. Но я ошибся. — Ошибся? — Джекс горько усмехнулся. — Ты не ошибся, Кейн. Ты просто решил поиграть с нами, как с куклами. А теперь, когда твоя игра развалилась, ты пришёл извиняться? Серьёзно? И что дальше? Мы обнимемся, поплачем, и всё станет как раньше? — Я не прошу прощения просто так. — Кейн поднял голову чуть выше. В его голосе прорезалась какая-то новая нота — не оправдание, не мольба. Усталость? Принятие? — Я знаю, что ты мне не веришь. И имеешь на это полное право. Но я здесь не для того, чтобы заставить тебя простить меня. Я здесь, потому что цирк умирает. И если ничего не сделать — он погибнет вместе со всеми, кто в нём остался. Джекс замер. Где-то глубоко внутри, под слоями раздражения и боли, шевельнулось что-то холодное. Осознание. Цирк действительно умирал — он видел это своими глазами. Пиксели, пожирающие стены. Пустота, подбирающаяся всё ближе. И лица ребят, застывшие между шоком и отчаянием. — И ты знаешь, как это исправить? — спросил заяц медленно, всё ещё не доверяя, но уже внимательно слушая. — Да... вернее… Не думаю, что тебе понравится эта идея, но… — Кейн осёкся, и его пальцы нервно сжались в кулаки. Сейчас он напоминал не всемогущего ИИ, а провинившегося ребёнка, которого заставляют признаться в чём-то постыдном. — Говори уже. Кейн выдохнул — или сделал то, что у цифровых существ заменяло выдох. — Я… предлагаю тебе стать единым целым. Пауза. Слишком долгая пауза. Джекс уставился на Кейна так, будто тот предложил станцевать макарену посреди этой белёсой пустоты. Где-то в висках снова застучало, а в горле запершило от непроизнесённого смеха — истерического, нервного. — Чего? — Я не хочу, чтобы мои люди страдали. — Кейн говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что его перебьют. — И ты, видимо, тоже не хочешь, чтобы твои друзья были в опасности. — Они мне не друзья, — поправил Джекс, отводя взгляд. Слова вышли резче, чем он хотел, — почти огрызнулся. — Сути не меняет… В общем, я никогда этого не пробовал, но если объединить наши разумы в один, то… ты сможешь получить мою силу и власть, и починить цирк. — И в чём подвох? Кейн помедлил, и в этой заминке Джекс уже прочитал ответ. — В том, что ты больше никогда не станешь прежним. Все твои… знакомые… больше никогда не вспомнят тебя прошлого. Ты обретёшь новый костюм, характер, и… ты займёшь моё место. Тишина. Густая, как сироп. Джекс постоял так ещё секунд тридцать, переваривая услышанное. Скрестил руки на груди. Затем медленно, демонстративно закатил глаза — уже по-настоящему, не мысленно: — Ладно, пошло оно. Я лучше сдохну в этом цирке, чем буду это делать. Пауза,но теперь какая-то другая, воздух начал сгущаться и подрагивать. — Что ж… Голос раздался позади — незнакомый, женский, холодный, как сталь, оставленная на морозе. Он просочился сквозь белизну, прокрался вдоль позвоночника и заставил шерсть на загривке Джекса встать дыбом. Заяц замер. Кейн замер тоже — но в его глазах промелькнуло что-то новое. Не страх — хуже. Узнавание. — Тогда мы заставим силой. Джекс медленно обернулся.