Глава 3. Зеркало

Мы родились в один день, лишь с той оговоркой, что я пришла в этот блеклый мир на десять минут позже. Он всегда говорил, что это я за ним потянулась. Испугалась темноты. И я не спорила. С тех самых пор брат успел захватить всё: имя, наследство, право быть единственным чудовищем в семье. А на мою долю выпало лишь быть его отражением. Его зеркалом. Всего лишь зеркалом. Первое, что мне довелось увидеть, пусть я и не могла этого достоверно помнить, но точно знаю, что это было его лицо. Такое же сморщенное, с такими же светлыми, замутненными глазами. Нас положили рядом. Говорят, мы не плакали. Только смотрели друг на друга, будто узнавали. В детстве нас водили в одинаковых платьях, уж очень наша достопочтенная матушка любила наряжать детей своих, подобно кукол. Потом, когда Николя подрос и платья сменились штанами, сходство никуда не делось. Те же глаза, те же скулы, та же усмешка, которую мы скопировали у отца, а тот, кажется, заимствовал у самого дьявола. А потом нас разлучили. Чтобы не путали, не сравнивали. Чтобы мы не сводили с друг друга с ума. Но дело это было до того бесполезное и тщенное, сколько и жалкое: мы уже были одним целым, разрубленным надвое. Но он стал чудовищем. А я стала пустотой. И мы оба знали: это одно и то же. Просто разная форма одной и той же тьмы. И никогда не хотели этого признавать. Говорят, близнецы могут чувствовать боль друг друга. Когда отец с матерью изволили подолгу выяснять отношения свои, весьма запутанные и весьма холодные, я пробиралась в комнату брата и засыпала, свернувшись клубочком на краю его постели. Мы не обнимались. Никогда. Даже в детстве. Даже когда умер отец. Мать боялась, что мы вдруг сговоримся против неё. И не зря. Слишком близко. Слишком... больно. Вот и сейчас он смотрел на меня странным взглядом, долгим, испытывающим, слишком внимательным. Я не отвела взгляд, ведь отражение в зеркале поступает также. — Николай, — как-то чересчур взволнованно произнесла мать, — ты опоздал. И он улыбнулся. Самой очаровательной улыбкой, на которую только был способен. Такой, которая сводила с ума дам и выводила из себя офицеров, но уж точно не оставляла никого равнодушным. Брат слегка склонил голову, но спина его оставалась идеально ровной, как натянутая струна. — Прошу меня простить, матушка. Я просто прихожу тогда, когда остальные уже успели надоесть друг другу. Кстати, — как бы нечаянно обронил он, обращаясь уже ко мне, — Петр Степанович Верховенский подал мне записку давеча утром о том, что увы, но вынужден отъехать по делам. Но приносит свои самые искренние извинения. — Как жаль, — равнодушно сказала мать. Я усмехнулась. Действительно, жаль: утро могло бы быть гораздо веселее. Николай обогнул беседку и остановился напротив. Не сел. Просто стоял, засунув руки в карманы сюртука, и смотрел. Сначала на мать, коротко, без интереса. Потом на Дашу и та съёжилась ещё больше, будто надеялась стать невидимкой. Подруга детства бросила быстрый взгляд на меня, то ли ища защиты, то ли боясь, что я стану следующей. Брат смотрел долго. Слишком долго. Я не отвела взгляд. Мы смотрели друг на друга, два одинаковых лица, две пары ледяных глаз, два человека, которые научились не показывать ничего задолго до того, как научились говорить. — Здравствуй, сестра, — сказал он. — Здравствуй, брат. — Выглядишь скверно. — Ты мне льстишь. Он усмехнулся, коротко и как-то совсем безрадостно. Наконец изволил усесться, прямо напротив меня, так что между нами оказался стол с чаем и рассыпанными лепестками яблонь. Мать смотрела на нас угрюмо, задумчиво, пока наконец не заговорила с какой-то неожиданной для неё горечью в голосе: — Вы как два зеркала. Смотришь в одно и видишь другое. И никуда не деться. — Это называется семья, матушка, — Николай взял чашку, которую не долила Даша, и поморщился. — Холодный. — Я принесу свежий, — Даша вскочила так резко, что стул качнулся. Она явно искала предлог уйти. От Николая, от этого разговора, от всего. И я её отчасти понимала. — Сидите, — Николай даже не взглянул на неё. — Я не пью. Я сжалилась или лишь сделала вид, что сжалилась, оттого чтобы казаться не совсем уж бесчеловечной и бездушной. — Право, Дашенька, сидите. Куда же вы бежите? Николай Всеволодович изволил почтить нас своим присутствием. Даша замерла, не зная, куда девать руки. Она переводила взгляд с матери на Николая, с Николая на меня, и в её глазах застыл немой вопрос: «Почему я здесь? Зачем вы заставляете меня это видеть?» Брат бросил на меня короткий взгляд. В нём не было злости. Кажется, даже что-то вроде одобрения. Мне это льстило. — Ты стала злее, — заметил он. — Я стала честнее. — Это одно и то же? — В нашем доме да. Мать поджала и без того тонкие губы. Дашенька Шатова сидела на краешке стула и трепетала, как птица в сильную летнюю грозу на ветру. Я чувствовала запах её страха. Или это мой собственный страх пах так? Горько, терпко и невыносимо. — Довольно, — холодно сказала Варвара Петровна, вставая и поправляя платье. — Я более не желаю этого выслушивать, ни за завтраком, и нигде более. Вы Ставрогины. Видите себя соответственно, а не как... Она запнулась, видимо, подыскивая лучшее оскорбление для своих детей. Николай снова очаровательно улыбнулся и взглянул на мать своим ангельски ясным взглядом. — Не извольте беспокоить, матушка. Нет нужды в сравнениях. Вы уже прокляли нас. Когда родили, помните? — Что ты такое говоришь, Николя? — севшим голосом произнесла матушка, качнувшись. Она посмотрела на Николая странным взглядом, в котором узнавались страх и любовь. Впрочем, это с ней всегда случалось, когда она смотрела на него. Дашенька бросилась ей на помощь и подхватила патрону под локоть. Я шумно, совсем не аристократично отхлебнула из чашки. Мы с братом обменялись взглядами лукавыми, в которых Варвара Петровна тут же распознала со всем ужасом тот самый заговор против неё. Бедная женщина взмахнула платком, как бы отмахиваясь от нас. — Не при Даше, — сказала мать. — При ком же, матушка? — Николай усмехнулся. — При себе? Мы и так всё знаем. Не так ли? Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Зеркала. Пятна на лице её стали особенно яркими, лицо налилось кровью. Она открыла было рот, чтобы поставить на место, упрекнуть, напомнить о своём положении, которое она, несомненно, считала выдающимся. И так и стояла, открывая и закрывая рот, глотая воздух. Зрелище бесценное. — Я ухожу, — сказала она жалобно. — У меня болит голова. — У вас всегда болит голова, когда нечего сказать, — я повторила её любимую фразу, обычно адресованную мне. Даша изобразила страдание на лице, но не вмешалась, лишь потупила взгляд в землю, что у неё получалось лучше всего. Мать же взглянула на меня так, что я поняла: не просит. Это заставило губы дрогнуть в подобие улыбки. Варвара Петровна бросила умоляющий взгляд на сына, но наткнулась на равнодушное выражение лица его. Плечи несчастной осунулись, она подобрала пышную юбку и удалилась медленно, даже как-то чересчур величественно. Даша послушно посеменила за ней, не сводя странного взгляда с Николая, в котором читалось и отвращение, и восхищение. Он же не обращал на неё ни малейшего внимания. Девушка протянула руку, чтобы поддержать Варвару Петровну, но мать отстранила её ладонью.  — Прям как на Голгофу, — развеселившись, шепнула я брату. Он улыбнулся мне, впервые с момента моего прибытия в Скворешники. — Ты жестока, — сказал Николай с довольной улыбкой. — Разве? Я усмехнулась, но усмешка вышла кривой. Он заметил. Он замечал всё. Это было его проклятием, или даром, смотря с какой стороны посмотреть. Поза его была расслабленной, почти ленивой, а оттого скучающей. Но глаза не скучали. Они скользили по моему лицу, заставляя чувствовать себя обнажённой. Не телом, нет, Господь упаси, а именно что душой. Если такое понятие как душа вообще существовало у Ставрогиных. Я хотела встать. Уйти. Сказать что-нибудь колкое, чтобы задеть, чтобы он хоть на секунду перестал смотреть на меня этим своим липким взглядом. Но не встала. Не ушла. Не сказала. Возможно, испугалась. А возможно и потому, что с самого моего приезда мечтала, чтобы он смотрел на меня. Только на меня. — Ты помнишь... — начал он шёпотом, — как мы лежали в одной кровати? Когда родители ссорились? Я не ответила сразу. Слова застряли в горле, но не от нежности вовсе, а от давно забытого страха. От того детского ужаса, когда единственным тёплым местом в мире был край чужой постели. — Я всё помню, братец. — Ты сворачивалась клубочком на краю. Никогда не просилась под одеяло. Никогда не касалась меня. Просто лежала рядом. И дышала. — Я боялась, что ты прогонишь. — Я бы не прогнал. — Я не знала. Он молчит. Смотрит как-то слишком уж долго, а от того и неприятно. В его глазах нет тепла. Но нет и холода. Есть что-то другое. Что-то, чего я не могу назвать. — Верховенский тебя трогал? — спросил он вдруг неожиданно. Я не вздрогнула. Не покраснела. Не дождётся. — Это не твоё дело, — ответила я как-то уж слишком резко. — Всё, что касается тебя, моё дело, — он усмехнулся, а затем вдруг произнёс необычайно серьёзно. — Ты украла моё лицо. Я не выдержала и рассмеялась, глядя прямо в глаза. Но смех мой вышел от того громкий, что смеяться мне и не хотелось в ту секунду вовсе. — А не ты ли украл моё? Не забывайся, Николя. Я не ты. — Но ты хотела бы стать мной, верно? Я молчала. Потому что знала, что это правда. Потому что в детстве, глядя на него, сильного, свободного, не боящегося ни матери, ни отца, ни даже Бога, я хотела быть им. А стала только его тенью. Николай встал и не спеша обошёл стол, остановился рядом. Я не подняла головы. Смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Белые, тонкие, с синими прожилками. Как у покойницы. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Зачем? — Затем, что прошу. — Николай Ставрогин просит? Ба! Неужто завтра Скорешники снегом заметёт? — Да, прошу. — Ты не умеешь просить. Только требовать. — Тогда я требую. Я подняла взгляд. Он стоял надо мной, заслоняя солнце. Его лицо было в тени. Только глаза блестели. Светлые, холодные, ставрогинские. Такие же, как у меня. Он протянул руку. Я не отшатнулась. Пальцы коснулись моих волос, легонько, почти невесомо, словно он боялся спугнуть очередную свою бабочку из драгоценной коллекции. Брат провёл по пряди, остановившись у виска. — У нас одинаковые родинки, — сказал он. — Ты знала? — Знала. — И одинаковые шрамы. Тот, на подбородке, когда ты упала с веранды. Нам было десять. Я упал через месяц с той же веранды. То же место. Та же кровь. — Это называется глупость, Николай. Детская глупость. — Это называется так, что мы одно, — он убрал руку, отдёрнул, будто обжёгся. Отошёл на шаг. Остановился у перил беседки, смотря на сад. — Ты красивая, когда не пытаешься быть мной. Я усмехнулась, горько и печально. Он выпрямился, снова подошёл ближе, к столу, встал сбоку, а я почувствовала, как горло сжали невидимые тиски. Николай неспеша взял со стола лепесток яблони, белый, маленький, почти прозрачный, и вдруг вложил мне в ладонь. Мягко, почти по-братски. Почти. — Что это на тебя нашло? — спросила я. — А это подарок. Братский. Не часто ведь я дарю подарки, верно? — Никогда не дарил. — Что же, вот и первый. Он посмотрел на мою ладонь, на лепесток. Потом мне в глаза. Странно. Так, будто видел себя и не мог узнать. И это его пугало. — Не знаю, что мне сейчас больше хочется, — произнёс он тихо, почти ласково, — поцеловать тебя или ударить. Я не вздрогнула. Отражения не боятся зеркал. — Осторожнее, брат. Он усмехнулся и вдруг наклонился ближе, уперев руки в подлокотники стула по обе стороны от меня. Так, словно мне и бежать некуда. А я и не хотела. Руки его, лежащие на подлокотниках, сжались. — Или что? К матушке побежишь докладывать? — братец не смог скрыть презрительной ухмылки. — А может, и побегу, — ответила я с вызовом. Он наклонился ещё ближе. Я чувствала запах, тот самый, из детства. И запах табака. И чего-то ещё, чему нет имени. И дыхание его, опалявшее кожу. Я была в ловушке. Как бабочка. — В тот раз не побежала, — прошептал он. И тут внутри меня что-то оборвалось. Губы мои сжались в тонкую полоску, прямо как у маменьки пару мгновений назад. Брат по прежнему нависал надо мной и одно лишь присутствие его душило, как будто я тонула в самой грязной воде. Его лицо, некогда казавшееся мне прекрасным, вдруг стало отвратительно ужасным для меня. Не выдержав, я резко вскочила, едва не столкнувшись с ним лбами. Николай отшатнулся, выпрямился, но не отступил. Мы стояли близко друг к другу, почти вплотную, и я запрокинула голову вверх, оттого что он был почти на голову выше меня ростом. — Тронешь — убью, — процедила я сквозь плотно сжатые зубы. И тут брат улыбнулся. Той самой улыбкой, которой одаривал всех вокруг, чтобы непременно очаровать. Улыбкой, что пугала меня до дрожи в пальцах. Я не выдержала и двумя руками оттолкнула его. Попытка моя была отчаянной и жалкой одновременно. Но всё таки он отступил на шаг, видимо, не ожидав, что я сотворю что-то подобное. Что дам отпор. Но я больше не была той семнадцатилетней девочкой в белом платье с синими лентами в косах. Или каждый мой поступок был попыткой доказать обратное? Он не трогал. Не пытался. Лишь отступил ещё на шаг, примирительно поднимая руки и как бы сдаваясь. Я демонстративно выкинула лепесток, что до этого сжимала в ладони. Не говоря более ни слова, ибо слова тут были бы и вовсе бессмысленны, я резко развернулась, обогнула стол и покинула беседку. Не побежала, не до такой степени я потеряла достоинство. Но шаги были слишком быстрыми, почти неприличными для дамы. Николай проводил меня долгим взглядом, не пытаясь ни остановить, ни произнести и звука. В коридоре, когда стеклянные двери остались за спиной, я всё же побежала. Юбки путались в ногах, сердце колотилось где-то в горле. На секунду остановившись, я подобрала подол платья и побежала уже так, словно меня преследовала сила невидимая, а оттого и страшная. Звук каблуков эхом отскакивал от стен этого дома, холодного и пустого. Я задыхалась, стараясь не разрыдаться, как маленькая глупая барышня. Комната моя была в конце коридора. Я отчётливо помнила, ибо разум мне до этого не изменял, что заперла дверь, когда уходила к завтраку. Помнила, как повернула ключ, как проверила, убедилась, что заперто. Но теперь дверь была приоткрыта. Не сильно, но достаточно для того, чтобы я осознала: кто-то бывал в моей комнате. И, возможно, этот кто-то до сих пор был там.