Глава 4. Письмо из прошлого

Я замерла на пороге, не в силах заставить себя отворить дверь. Рука легла на ручку, холодные тонкие пальцы мои с силой сжали её. Кажется, я перестала дышать. Кивнув самой себе, как бы давая обещание, я толкнула дверь. Та окончательно отворилась, медленно, с жалобным и заупокойным скрипом. Я решительно шагнула внутрь и окинула быстрым взглядом комнату, гордо вдёрнув подбородок. Так я делала всякий раз, когда пыталась сдержать подступающую к горлу ярость. Никого. В комнате пахло пылью и лавандой, как всегда. Шторы колыхались от ветра, окно я не закрывала с вечера. Свечи догорали ещё с вчера, и теперь в комнате было серо, по-утреннему, скудно. В воздухе пылинки кружились в замысловатом танце и всё никак не хотели оседать. Всё на своих местах. Платья в шкафу, дверца плотно закрыта. Книги на столике, не тронуты. Туалетный столик, зеркало, шкатулка... Я подошла к шкатулке. Заперта. Ключ я хранила у сердца и всегда носила на шее, под платьем, на тонкой цепочке. Если кто-то и был в комнате, он не тронул шкатулку. Или не смог открыть. С губ сорвался облегченный вздох. Глупость. Нервная глупость. Может, я сама забыла запереть дверь? Может, ветер распахнул её? Старая, дряхлая створка, которую давно следовало сменить, но маменька экономила на том, что не бросалось в глаза гостям. Я подошла к окну и начала поправлять тяжелую штору, просто лишь для того, чтобы занять руки. В саду было тихо. Птицы, утренняя свежая зелень, далёкий голос садовника... Обычная, уютная картина провинциального утра, тронутого едва заметной дымкой тумана. Ну и скука. Смешно. Я, Ставрогина, боялась пустой комнаты. Я уже почти улыбнулась себе, когда повернулась к постели. И замерла. На подушке лежал конверт, самый что ни на есть обыкновенный. Но я сразу поняла, что там. Почувствовала остатками своего иссохшего сердца. Внутри всё оборвалось. Не сердце, оно словно перестало и биться вовсе, как у покойницы. Что-то другое. Та самая семнадцатилетняя девочка, которую я похоронила в себе семь лет назад, вдруг открыла глаза и закричала, беззвучно, из последних сил. Я не двигалась. Стояла у окна, сжимая в пальцах край шторы, и смотрела на конверт, как на змею, которая выползла из темноты и свернулась кольцом на моей постели. Я сделала шаг, робкий, нерешительный, что было мне несвойственно. Затем второй, третий... Ноги не слушались, стали ватными и будто чужими. Но я продолжала идти, как на казнь, потому что не идти было страшнее. Конверт лежал на подушке, аккуратно, идеально посередине. Бумага была плотной, дорогой. Не той, что продают в местных лавчонках: такую заказывают в столице, такими обмениваются в салонах, где чужие тайны стоят дороже поцелуев, а слова не стоят ничего вовсе. Я взяла его. Пальцы не дрожали. Они никогда не дрожали, когда это было нужно. Только невовремя, предательски жалко. На конверте не было ни имени, ни адреса. Но мне это было не нужно, чтобы обо всём догадаться. Разорвала край. Медленно, как будто оттягивая то, что неизбежно. Бумага поддалась с тихим, едва слышным треском. С таким звуком ломается что-то внутри человека. Что-то хрупкое, что уже было надтреснуто. Письмо было одно. Я развернула его, уже зная, что увижу. Бумага была пожелтевшей, хрупкой, как осенний лист. Почерк, неровный, торопливый, нервный, буквы срывались в безумный пляс, скакали вверх вниз. Моя рука. Мой почерк. Моя подпись. Я стояла у окна и держала в руках свои слова, старые, мёртвые. Перестала дышать, потому что знала каждое из них наизусть. «Маменька, должна Вам открыться в том, чего долго таила от Вас... Мне стыдно, я боялась Вас потревожить, но более не в силах молчать... Дело касается Ивана Павловича Шатова, несомненно известного Вам крепостного нашего..." Закрыла глаза. Ресницы задрожали. Семь лет. Семь лет тайны, лжи, стыда, вины и молчания. Семь лет с момента предательства. И вот теперь правда ворвалась в мою комнату, бросив в душу осколочную гранату и разворотив всё вокруг. Открыла глаза и продолжила, хотя знала наизусть. «…Иван Шатов позволяет себе неподобающие вольности… Преследования. Домогательства...» Я читала и не узнавала себя. Кто была эта девочка, которая выводила слова дрожащей рукой при свечах, плача в подушку, была ли это я? Или кто-то другой, кого я убила вместе с собственной глупостью? Пальцы сжали бумагу. Старая, хрупкая, она могла рассыпаться в любую секунду. Как я. Как моя жизнь. Я читала дальше. Строка за строкой. Слово за словом. «…я не спала несколько ночей, боясь выходить из комнаты, боялась, что он подстережёт меня в коридоре…» Ложь. Чистая, откровенная, чудовищная ложь. Я поднесла письмо к свече. Огонь лизнул край и я вдруг отдёрнула руку. Нет. Не сейчас. Я не знала, зачем сохраняю эту гнилую бумагу. Может быть, чтобы не забыть. Чтобы помнить, на что я способна. Чтобы казнить себя каждый раз, когда в зеркале мелькало лицо брата. Или моё собственное. Я повернулась к зеркалу, бережно прижав письмо к груди, как дьявол прижимает к сердцу чужие грехи. И вдруг отшатнулась. На меня смотрела моё отражение, но из прошлого. Длинные волосы, чёрные, как ночь, заплетены были в две косы, а в них вплетены синие ленты. Ночное платье было белым, цвета нежных лилий, что росли в нашем саду по весне. На несколько мгновений она казалась мне совсем чужой. Я не помнила этого лица. Не помнила этого выражения. Может, я никогда и не была такой? А может, я лишь заставила себя забыть. Но сердце помнило. Видение в зеркале шевельнулось и улыбнулось мне. Ноги подкосились, и я провалилась... нет, не в темноту. В прошлое. В себя. Скворешники. Семь лет назад. Ночь. Последние шаги и разговоры в поместье давно стихли, но сон отказывался приходить в мою спальню. Не в силах более вынести тягостного ожидания, я осторожно, неслышно соскользнула с роскошной постели с балдахином. Босые ноги коснулись ледяного паркета, но дрожь по телу волной разлилась вовсе не от холода. А от предвкушения. Я вышла в коридор такой, какой была: в белом ночном платье, едва прикрывавшем щиколотки, с синими лентами, небрежно вплетёнными в слегка растрепавшиеся косы, совершенно босая. Ноги неслышно старались ступать по полу, и всё равно раздавался скрип. Каждый звук отзывался выстрелом в груди. Маменька бы убила меня, увидев в таком виде. Брат бы... не хочу об этом думать. Наконец, тенью в прокралась к двери библиотеки. Тяжёлые двери были слегка приоткрыты, впуская в тёмный коридор полоску тёплого света от свечи. Я затаила дыхание. Не входила, а притаилась, припав лбом к двери. И вся обратилась в слух. Всматривалась в темноту. Он был там. Я слышала шелест. Едва уловимый шёпот: старая привычка проговаривать то, что он читал, вслух. Смотрела на эти вечно взъерошенные волосы цвета спелой ржи, что падали ему на лоб всякий раз, когда он почтительно склонял голову. Видела его руки, немного грубые, мозолистые, которые перелистывали страницы книги, и мечтала, чтобы они коснулись меня. А он? Он читал мне стихи. Спорил с Николаем о Боге. И ни разу — ни разу! — не позволил себе лишнего. А мне так хотелось, чтобы позволил. Всего хоть на миг ощутить себя живой. Всего на миг... Я легонько толкнула дверь и та поддалась, со скипом впуская меня в библиотеку. Иван Шатов слегка вздрогнул и поднял настороженный взгляд на меня. Я остановилась напротив длинного стола, обхватив плечи руками, словно озябла. Он вскочил, едва не опрокинув стул. — Анна Всеволодовна, — голос Шатова был осипшим, с хрипотцой, как если бы он долго молчал. — Уже поздно. Вы должны быть в постели. — Мне не спалось. — Если Варвара Петровна узнает... — Она не узнает. Я знала, чем это может кончиться. Для него, подневольного крепостного, собственности в услужении моей матери, в особенности. Но даже это не остановило меня. Он посмотрел на меня каким-то новым взглядом, на моё белоснежное ночное платье, мои босые ноги, и сразу же отвёл взгляд, как будто обжёгся. Я сделала шаг. Затем ещё один. Приблизилась к столу. Тонкие пальцы едва, почти благоговейно, коснулись книги, что он читал. Он замер, словно в оцепенении, низко опустив голову вниз. И всё же не уходил. Это наполняло моё сердце надеждой. Глупое, девичье сердце. — Что вы читаете? — спросила я. Шатов вдруг прикрыл рукой записи, что делал рядом с книгой. — Ничего такого, Анна Всеволодовна... — Почитаете мне? Иван позволил себе усмехнуться. — Боюсь, барышне подобной вам такое чтиво... не полагается. — А что полагается барышне? — тихо произнесла я. — Заниматься вышивкой, молчать и ждать, когда её удачно выдадут замуж за какого-нибудь старого графа? Я заметила, как пальцы его сжали край стола, словно он искал хоть какую-то опору. Наконец, он осмелился поднять на меня взгляд. Я замерла. — Вы должны уйти, Анна Всеволодовна. В этом доме повсюду глаза и уши. — Вокруг одни призраки прошлого да сухие книги. Вы боитесь книг, Иван Павлович? — Я боюсь вовсе не книг, а тех, кто за ними прячется. — А если не уйду, то что тогда? — Тогда я сам уйду. — Не уйдёте. Он не ушёл. Мы стояли друг напротив друга. Свеча догорала, оплывая воском, и комната погружалась в полумрак. Тени плясали по стенам, на книжных корешках, на его лице. Я смотрела на него и не могла отвести взгляда. Глаза Шатова соскользнули с моих глаз на губы, задержались там чуть дольше положенного, и снов упёрлись в пол. И вдруг я поняла, что ждала этого момента всю жизнь. — Посмотрите на меня, — сказала я тихо. Он зажмурился так, словно я была призраком, явившимся по его душу, каким-то болезненным наваждением. Словно если он откроет глаза, то я окончательно исчезну. Я сделала шаг. Последний. Теперь между нами не было ничего, только воздух, горячий, почти обжигающий. — Посмотри на меня — умоляющее произнесла я. — Я не могу. — Можешь. Потому что я прошу. Он снова усмехнулся, как-то понимающе кивнув собственным мыслям. Глаза были по прежнему закрыты. — Ставрогины не умеют просить. Только требовать, — произнес Иван. — Тогда я требую. Он открыл глаза. Медленно, как будто каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий. В его взгляде не было страха. Обречённость. И благоговение. И что-то другое, то, что я не умела назвать тогда и не умею теперь. Что-то тёмное и жадное, от чего светлые глаза его потемнели. Или это лишь моё разыгравшееся воображение? Я не отвела взгляд. Не могла. Мы смотрели друг на друга, барышня и крепостной, девочка и мужчина. Две половинки одной глупости. — Чего вы хотите, Анна Всеволодовна? — прозвучал голос, терзаемый мукой. — Чего вы от меня хотите? Я не ответила. Я просто подалась вперёд, медленно, так медленно, что он мог бы отстраниться, если бы захотел. Отвернуться. Мог бы отступить. Но он не отступил. Я почувствовала его тёплое, прерывистой, тяжелое дыхание. От пиджака пахло табаком и старыми книгами. Мои пальцы коснулись его щеки, впервые, вживую, а не в мечтах или снах, как это было ранее. Кожа его была шершавой от небритой щетины. Он вздрогнул, но не отшатнулся. — Анна Всеволодовна... — прошептал он. Последняя попытка спастись. — Тише, — сказала я. — Просто Анна. Я поднялась на мысочки. И поцеловала его. Поначалу он не отвечал. Стоял статуей, боясь пошевелиться. Я чувствовала, как бешено бьётся его сердце под клеткой рёбер, и поняла: он тоже этого хочет. Всю жизнь хотел. И теперь умирает от страха. Тогда я обвила руками его шею, прижалась ближе, провела языком по его губам. Дерзко, отчаянно, как будто это был мой последний вечер на земле. Как учили в глупых французских романах. Я никогда не умела целоваться. И он сдался. Его руки, те самые руки, о которых я только и могла мечтать, рванули меня, грубо и жадно, словно он удерживал меня от падения с обрыва. Или сам боялся упасть. Поцелуй стал глубже, требовательнее, ненасытнее. Он целовал меня как в последний раз. Так, будто хотел выпить душу, забрать себе всё, что я есть. А я и не сопротивлялась. Я хотела того же. Я чувствовала его дыхание на своей шее. Его руки сжимали мою талию, притягивая ближе, почти до боли. Мои пальцы запутались в его волосах, я тянула его на себя, боясь, что сейчас он одумается, испугается, отступит. Но Иван не отступал. Губы его спустились к шее, к ключицам, к краю ночной сорочки. Я приглушённо вскрикнула и закусила губу, чтобы не издать более ни звука. — Тише, — прошептал он, и в этом шёпоте был страх. — Тише, ради Бога... Я боялась. За себя. За него. За то, что если кто-то услышит, если нас увидят... я даже думать не хотела, что будет. И от этого страха становилось только слаще. Я потянула его за собой к столу, туда, где он ещё мгновение назад он сидел, склонившись над книгой. Он не сопротивлялся. Позволил увлечь себя, ведомый отчаянием, которому больше не мог противиться. Я не стану описывать всё, что было потом. Не потому что стыдно: стыд я убила в себе семь лет назад. А потому что слова слишком грубы для того, что случилось между нами в ту ночь. Достаточно сказать: я узнала, что значит быть живой. Не барышней, не Ставрогиной, не отражением брата. Просто собой. Стол был холодным, деревянным, с резными ножками. Книги, свеча, записи... они полетели на пол со звоном и глухим стуком, когда он резким движением смахнул всё лишнее. Мы не слышали. Или слышали, но не могли остановиться. В библиотеке стало темнее, но всё ещё было достаточно света: от умирающих углей в камине, от одинокой свечи на подоконнике и от луны-свидетеля. Иван сам приподнял меня, движением до того лёгким, словно я была легче самого невесомого пера. Он усадил на край стола и не успела я опомниться. снова прильнул к губам моим. Он нависал, а я обхватила ногами, прижимая ближе к себе, беспомощно вцепившись руками в пиджак. Я сама стянула с него пиджак. Сама расстегнула пуговицы его рубашки. Пальцы дрожали и стали вдруг непослушными. Сама покрывала поцелуями каждый сантиметр его лица. Тогда всё и случилось. Прекрасное, ужасное и непоправимое. Его руки помнили всё. Его губы шептали моё имя. Не «Анна Всеволодовна», просто «Анна». И я впервые думала не о том, правильно ли это, не о том, что скажут, не о том, что будет завтра. Я думала только о том, чтобы этот миг никогда не кончался. И вдруг, где-то в доме скрипнула половица. Раздались шаги, медленные, тяжёлые, даже ленивые. Иван замер. Прислушался. Я тоже замерла. Он прижал ладонь к моим губам. Мы замерли с широко раскрытыми глазами, забыв, как дышать. Секунды ожидания растянулись в вечность, подобно тому, как чувствуется ожидание в Аду. Я молилась, чтобы это был не брат. Кто угодно, только не он. Иван по прежнему нависал надо мной, прижав ладонь моим губам, и я чувствовала, как подрагивают его пальцы. Но вот шаги и стихли вовсе, удалившись в ночную пустоту. Иван обессиленно опустил голову, уткнувшись мне в шею. Я закрыла глаза. Я запомнила эту ночь. Каждую секунду, каждое прикосновение, каждый вздох. Тогда я ещё не знала: мы были вовсе не одни. Я открыла глаза. Ни синих лент, ни белого платья, ни той девочки, которая когда-то посмела мечтать. Из зеркала на меня смотрело собственное отражение женщины в чёрном платье. Холодное, бледное и пустое. Только я. Только сейчас. Замотала головой, отгоняя воспоминания. Всё вздор, всё наваждение. Пальцы, смявшие письмо, разжились. Тяжело дыша, словно только вынырнула из пруда, я медленно подошла к шкатулке. Открыла шкатулку, ту самую, что всегда была заперта, ключ от которой висел у меня на груди, под платьем. Внутри лежали безделушки: старая брошь матери, которую я ненавидела, но почему-то хранила, высохший цветок, подаренный кем-то, чьё имя я забыла, несколько писем. Я положила письмо сверху. Самое страшное. Самое правдивое. Самое моё. Шкатулка захлопнулась с тихим, едва слышным щелчком. Я коснулась пальцами крышки, погладила тёмное дерево, как гладят по голове спящего ребёнка. «Спи, — подумала я. — Спи здесь. Ты никуда не денешься. Как и я». Рука сама потянулась к гребню на туалетном столике. Досчитать до ста, успокоиться, мой извечный ритуал. И вдруг пальцы нащупали пустоту. Я повернула голову. На туалетном столике всё было по прежнему. Всё, кроме одной важной детали, которую я не усмотрела, оказавшись затянутой демонами прошлого. Гребень. Его не было. Я нахмурилась. Этого не могло быть. Я точно помнила: он лежал здесь утром. Я расчёсывала волосы перед завтраком. И положила на место. Как и всегда. Я замерла. Тот самый, который я получила от бабушки. Серебряная ручка, тонкие зубцы, тяжёлый, холодный... я знала его вес, его форму, его прикосновение к волосам. Он был частью ритуала. Частью меня. Кто-то взял его. Смотрел на него. Может быть, даже поднесли к лицу, вдыхая запах моих волос. Украл. Меня замутило. Я резко развернулась. Не могла оставаться здесь ни секунды. Накинула тёмную шаль поверх платья. Не глядя в зеркало, выбежала в коридор. Церковь. Он мог быть там. Шатов. Он всегда ходил в церковь по воскресеньям. Сегодня не воскресенье. Но он мог прийти. Иногда он молился, когда не мог спать. Или я просто хотела в это верить. Я выскочила на крыльцо. Утренний воздух ударил в лицо, холодный, влажный, пахнущий прелыми листьями и мокрой землёй. Я не чувствовала холода. Я бежала по садовой дорожке, шаль сползла с плеч, волосы рассыпались. Мимо беседки, где застыл холодный чай. Мимо яблонь, ронявших белые лепестки, которые теперь не казались мне красивыми. Ворота. Тропинка к церкви. Туман стелился по земле, скрывая корни деревьев, я спотыкалась, но не останавливалась. Он должен быть там. Он просто обязан там быть.