Глава 5. Дьявол в юбке

В детстве я не понимала, зачем люди ходят в церковь. Мать водила нас с Николаем по праздникам, но в её исполнении это было не моление Богу, а ещё одна светская обязанность, выпавшая на долю. Дел у нас в церкви всегда было много: поклониться здесь, перекреститься там, одним словом, не опозорить фамилию. Я смотрела на иконы и не чувствовала ничего, кроме усталости в ногах да запаха ладана, от которого начинала кружиться голова. Николя же, кажется, и вовсе не понимал, где мы и зачем. Он думал о чём-то о своём. Может, о том, как сбежать на волю, к реке с мальчишками из соседней деревни. Я не знала. Никогда не знала наверняка, что творилось у него в голове. А может, люди ходят в церковь не чтобы молиться или каяться, а оттого лишь, чтобы побыть в тишине, которая ни к чему не обязывает. В темноте, где тебя не видят. Среди чужих, которым нет до тебя дела. Но и это было очередной ложью. В этом городе всем до всего и всех было странное дело. Я остановилась. От церкви не так много осталось. Не знала, когда её построили, может при Екатерине, а может и того раньше. Белые стены потрескались и облупились, некогда золотые купола потускнели, но крест ещё держался. Она была как бы напоминанием: всё в этом городе ветхое, забытое, но упрямо живущее. Как сорняк. Я подошла к паперти. Сапоги увязли в сыром песке. Утренний туман уже рассеялся, но воздух всё ещё был влажным, липким. Пахло прелыми листьями и чем-то сладковато-гнилостным. Осень входила в свои права. Толкнув тяжёлую дверь, я решительно шагнула внутрь. В церкви было пусто. Почти. Полумрак застилал глаза. Пахло ладаном, воском и старой, выветренной пылью. Где-то в глубине теплилась лампада. Я не перекрестилась. Разучилась или никогда не умела вовсе. Как там надо было? Сначала ко лбу, а потом на право... Или на лево? Иконы смотрели на меня тёмными, строгими лицами, и я кожей впитывала их осуждение. Я прошла вперёд, ступая как можно тише. Не хотела, чтобы кто-то узнал меня. И вообще никогда не хотела, чтобы за меня ставили свечи, шептали молитвы, изображали участие. Никогда. Я пришла не за этим. Я пришла, чтобы увидеть его. Или хотя бы понять, почему его нет. Церковь была полупустой. На скамеечке одиноко сидела старушка в ситцевом платочке. Парочка женщин тихонько перешёптывались, но завидев меня издали, низко поклонились и, подобрав юбки, поспешили прочь. Утренняя служба давно окончилась. Тени плясали на стенах. Я смотрела на алтарь, на Царские врата, на тусклое серебро риз, с любопытством наклонив голову вбок. Где-то там, за ними, Бог. Или пустота. Такая же, как у меня. Поди разбери. — Грех так долго стоять и не молиться, — раздался звонкий голос позади меня. Я обернулась, окинув посмевшую заговорить со мной женщину недовольным взглядом. Марья Тимофеевна Лебядкина стояла в двух шагах от меня, опираясь на палку. Она была в платье, некогда бывшем белым, а теперь пожелтевшим от времени, в мелкий розовый цветочек. Голову повязала дешёвым платком, из под которого выбивались светлые, почти жёлтые волосы. Я оглядела Лебядкину с ног до головы. Она же смотрела на меня так, будто видела насквозь. Знала всё, что я прятала даже от себя. Впрочем, чего ещё можно было от юродивой ждать? — А может я и молюсь, просто по своему, — сказала я и отвернулась обратно к иконе Богородицы. — А я не слепая, — ответила та. — Вижу, что не молишься. Иконам это, знаешь ли, обидно. Они любят, когда на них смотрят с чувством. Я резко обернулась. — Знаешь ли, с кем говоришь сейчас? — Спросила я, гордо вскинув подбородок. Лебядкина громко рассмеялась. Смех её, заливистый, искренний и чересчур громкий разлетелся эхом по церкви. Старушка на лавочке вздрогнула и торопливо перекрестилась. — Знаю-знаю! Как же не знать? Лицо прекрасное, а глаза мёртвые. Ставрогинская порода. Смотрю на тебя и точно принц мой вернулся. А ты? Мария подбоченилась, вскинув голову, словно подражая мне, вдруг бросила в лицо: — Ты знаешь, с кем разговариваешь? Я усмехнулась, затем и вовсе рассмеялась, обнажая болезненное веселье. Марья Тимофеевна не смутилась и даже глаз не отвела. Стояла, опираясь на клюку-палку, и смотрела на меня в упор. Взгляд её был странным, то ли безумным, то ли слишком ясным для того, кто живёт в этом мире. — В городе говорят, что сошли с ума вы, Марья Тимофеевна, — сказала я сквозь смех. — Бредите. Про принца говорите... Только вот никакого принца у вас нет в помине и быть не может. — Пусть говорят, — она усмехнулась. — Я и правда брежу иногда... Но не сейчас! Сейчас я вижу ясно. Пришла ты не молиться. Пришла ждать. Я вдруг перестала смеяться. Улыбка медленно сползла с моего лица, пальцы сжали подол платья. Но всё-таки я не вздрогнула. Она вдруг сделала шаг в мою сторону. Я не отступила. Не имела привычки отступать перед кем бы то ни было, даже перед безумной. — Я никого не жду, — ответила я слишком быстро и чересчур уж резко. Лебядкина улыбнулась. — Все ждут, барышня. Кто Бога, кто смерти, кто чуда. А ты человека ждешь. Я права? — Я пришла посмотреть, — холодно ответила я. — На что же? — На вас, Мария Тимофеевна, — соврала я. — Говорят, вы пророчица. Вот я и пришла услышать пророчество от вас. Она снова засмеялась. Потом вдруг оборвала смех, нахмурилась, стала серьёзной. Даже страшной. Как будто маску сбросила. — Пророчество, говоришь? — она приблизилась ещё на шаг. — Ишь! А не боишься ли? — Чего мне бояться? Тебя что ли? — Меня бояться не надо, барышня. А вот услышать то, что знаешь, да признавать не хочешь. Вижу, вижу что-то на сердце у тебя, гложет, грызёт. Правду ли говорю? Я промолчала. Не потому что нечего было сказать. Нет, мне всегда было, что ответить. Но я засомневалась, чего хотела больше: расспросить обо всём эту безумную женщину, вокруг которой витали странные слухи, или убежать прочь? Марья Тимофеевна вдруг подняла руку и коснулась моего лица тыльной стороной ладони. Я не отшатнулась. Пальцы были холодными, как у покойницы. И в то же время в них чувствовалась какая-то особая, жуткая, притягательная ласка. — Ой и похожа ты на него. На принца моего. Та же кровь, та же гордыня. — Она отдёрнула руку, как будто увидела во мне другого человека. Нахмурилась. — В бесов уверовал. Душу продал. Признавайся, кому продал?! Тому в костюме в клетчатом, а? Видели, видели вас с ним, не отпирайся! Она обошла меня кругом, опираясь на палку, прихрамывая, шаркая туфлями. Я смотрела прямо перед собой, на иконы, на эти тёмные строгие лица. Не оборачивалась. — Нет души, — ответила я серьёзно. — Не продала. Потеряла. — Вот и я о том же! Нет души! Пустота только одна. Красивая. Холодная. Как склеп ты. Да и в с клепе то тепла поболе будет, чем в тебе. Хромоножка продолжала кружить вокруг, покачиваясь из стороны стороны и оглядывала придирчиво, жадно, с таким лицом, точно и правда бес вошёл в церковь. Но не боялась. — А ведаешь ли ты, кто к пустоте тянется? — спросила она за спиной и, не дожидаясь ответа, сказала. — Тот, кто сам пуст! Пустота к пустоте тянется. Как вода в омут. Наконец, Лебядкина остановилась напротив и стукнула палкой о каменный пол. Звук разлетелся по церкви, спугнув голубей на окне. Я всем телом вздрогнула, испугавшись, но взгляда не смела отвести от этой странной, полоумной женщины, не зная даже, кто из нас более безумен. Юродивая покачала головой. — Ты к нему? К тому, кто не простил? Не ищи. Нет его здесь. Шатушка теперь по лесам бродит да по оврагам. Ответы ищет. Да только Бога в этих ответах меньше, чем в стихах братца моего Лебядкина, пьяницы и лжеца! — Откуда ты... — Знаю? — Лебядкина снова рассмеялась. — Я всё про всех вижу! Всё про всех ведаю! — Много говоришь, Мария Тимофеевна. А ответа не слышу. — А ты спроси! Спроси прямо! Я ж не кусаюсь, а только лишь правду говорю. Но ты к этому не привыкше, к правде то. Только лгать умеешь да боль причинять. Аль я не права, Николай? Внутри меня что-то оборвалось. Холод разлился в грудной клетке. В горле пересохло. Пальцы, сжимавшие подол, онемели. Я смотрела на Марью Тимофеевну, а она смотрела на меня и видела не меня вовсе. — Вы ошиблись, Марья Тимофеевна, — произнесла я чужим, севшим голосом. — Я не... — Не лги! Знаю я, кого вижу пред собой-то! Ты думал, я забыла? Думал, если спрятал меня здесь, в этом жалком, грязном, скудном городишке, то можно делать вид, что ничего не было? — Я Анна, сестра его. Анна Ставрогина, — сказала я как-то неуверенно. — Анна? — Хромоножка склонила голову набок, как птица. — Нет, Анна умерла. Давно. Ты убил её! Убил, когда женился на мне. Я всё знаю, всё про вас, Ставрогинских, ведаю! Я обомлела. Открыла было рот, чтобы возразить, да так и застыла, глядя на неё совсем другим взглядом. Это не правда. Нет, это нисколько не могло быть правдой. Николай Всеволодович, её брат, обворожительный красавец, за которым любая юбка в Петербурге готова была увязаться, и эта хромая, юродивая женщина? Он женился на ней? И бросил? Или... Я поджала губы и отвернулась. Мне непременно хотелось знать больше. Хромоножка не двигалась, впившись в меня взглядом требовательным и осуждающим. Что же, раз уж мы и впрямь зеркала... Что, если я смогу? Что, если я стану им, хотя бы на минуту-две? Я повернулась к ней, сложив руки за спиной, и улыбнулась самой обворожительной улыбкой. Марья подняла брови и попятилась. — Простите меня, Марья Тимофеевна, — начала я мягко и вкрадчиво, — что позабыл совсем о вас. Мы ведь уже женаты... сколько, напомните? Марья Тимофеевна попятилась, стукнув палкой о камень, и вся побледнела. — Не подходи! Не подходи, слышишь? Никому не говорила, клянусь! Она затряслась вся, как лист на ветру. Я смотрела на неё, эту несчастную Хромоножку, напуганную до смерти, и не чувствовала ни жалости, ни торжества. Только лишь одно любопытство: как далко я могу зайти, став им? — Ничего не бойся. Не съем же я тебя. Ты законная жена моя. Забыла? Совсем в суете петербургской закрутился... Она тонко и жалобно пискнула, как раненый зверёк. Старуха широко закрестилась и выбежала прочь из церкви, шаркая ботинками. — Не надо… не надо, принц мой... — прошептала Мария. — Зачем мучаешь? Зачем пришёл? Я шагнула навстречу, протянув руку к лицу её. Марья отшатнулась, прижалась спиной к иконе Богородицы. Я могла бы коснуться. Она боялась, что я её ударю, или, может быть, что приласкаю. Я не знала. И не хотела знать. — Соскучился, — улыбнулась я чужой улыбкой. — Дай посмотрю на тебя... Я смотрела на неё, на эту жалкую, безумную, забытую всем миром женщину, и вдруг поняла, как легко мне даётся эта роль. Чужой голос звучит естественно, как яд разливается по венам, а чужие жесты мягко ложатся в мои пальцы. И вдруг Лебядкина посмотрела на меня другим взглядом. Она сощурила глаза и дико оскалилась. Лицо Марьи до безобразия исказилось ужасом. — Не он ты... Не он! Не принц ты мой! Ах ты... ах ты дьявол! В юбке! Маска сползла. Я усмехнулась. Платок её сбился на шею, обнажая растрепавшиеся жёлтые волосы, заплетённые в тугую косу. Я сделала шаг назад. Хватит. Игра окончена. — Вы ошиблись. Я не он и никогда им не была. Но благодарю вас за беседу. Это было весьма... занятно. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, прижимая ладонь к груди. Губы её шевелились в молитве, но звука не было. Я развернулась на каблуках и зашагала прочь. Ни обернулась, ни сказала более ни слова. На паперти меня догнал её хриплый крик: — Гришка! Отрепьев! И Гришку прокляли, и тебя проклянут! Я не оглянулась, не вздрогнула, не остановилась. Женат. Он женат на ней. На юродивой, на хромой, на этой плюгавой... О Боже. Я не знала, что чувствовать. Злость? Презрение? Облегчение? Всё смешалось в один ком, который застрял где-то в груди. Мне нужно было понять. Нужно было увидеть кого-то, кто не смотрит на меня как на отражение. Кто видит меня. Или хотя бы помнит. Я пошла. Не в Скворешники. Прочь. Ноги сами несли меня по извилистой тропинке, заросшей мхом и усыпанной сухими ветками. Вдали показался он. Дом Шатова.