Глава 6. Порох и пули

Дом Шатова показался неожиданно, вынырнув из утреннего тумана. Серый, низкий, деревянный, с покосившимся крыльцом. Ставни закрыты, труба не дымит. Я остановилась у калитки, глубоко вдохнула. Здесь пахло бедностью. Или свободой. Никогда не умела их различать. С решительным видом я толкнула калитку. Та пронзительно скрипнула. Ржавая петля застонала, словно была живой и хотела меня предупредить: не ходи, не надо, не мучай ни его, ни себя. Разумеется, я не послушала. Я вообще была до ужаса непослушной. Неспеша прошла мимо запертых ставней. Руки сами собой потянулись к волосам, поправить выбившиеся от спешки локоны. Пусть не подумает, что я, Ставрогина, со всех ног неслась только к нему одному. Было тихо. Заросшая травой тропинка была вся усыпана росой, отчего подол платья и туфли стали влажными. Под окнами росли кусты можжевельника со скрюченными ветвями, напоминавшими руки, сложенные в мучительной молитве. Я с трудом пробиралась к двери. К моему удивлению, дверь оказалась не только не запертой, но и слегка приоткрытой, словно сам обветшалый дом звал меня пройти внутрь. Остановившись напротив, я в нерешительности замерла. Дура. Глупая, наивная дура. Что же ты надеешься отыскать в этом Богом забытом месте, Анна?.. И всё же отступать было поздно. Я уже подняла было руку, чтобы постучаться и предупредить о своём присутствии, но в последний момент решительно передумала. Зачем стучаться в открытую дверь, верно? Я вошла внутрь. Внутри было темно и сыро. Пахло деревом, пылью и чем-то ещё. Книги. Здесь пахло книгами. Старыми, прочитанными до дыр, помнящими чужие пальцы, чужие мысли, чужие бессонные ночи. Я сделала несколько шагов. Половицы скрипели под ногами, жалуясь на мою тяжесть. В комнате, куда я вошла, было почти пусто: стол, стул, керосиновая лампа на столе, икона в углу, та же, что и в церкви. Или другая, я их не различаю. И человек. Я с любопытством наклонила голову. Молодой, ровесник брата. Телом он был строен, даже пожалуй худощав. Он сидел в кресле, поджав ноги по-турецки, босой, и что-то выводил карандашом на бумаге. Должно быть, рисовал. Тёмно русые волосы его были слегка растрёпаны и спадали на глаза. Он был одет просто, но опрятно: белая рубашка заправлена в брюки, рукава закатаны по локоть. Меня он не замечал, казавшись полностью погруженным в своё дело. Я Я могла бы стоять так вечность. Или уйти. Но я не умею уходить незамеченной. Подождав с минуту, я наконец слегка кашлянула, привлекая внимание незнакомца. Резко вскинув голову, он смерил меня долгим взглядом. Глаза у него оказались тёмными, карими, почти чёрными. На бледном лице выступали тени под глазами, словно он никогда и не спал. Мы молчали. — Вы, — наконец сказал он. Он не спрашивал. Не возмущался. Не был удивлён. Ничего в голосе его не выдало, что он хоть что-то в тот момент почувствовал. — Я, — на лице выступила холодная улыбка. Он медленно положил рисунок прямо на пол, не отрывая от меня внимательного, изучающего взгляда. Смотрел он прямо в глаза, нисколько не стесняясь ни внешнего вида своего, ни убогости комнаты, в которой проживал, ни того, что смотрит в глаза он барышне. Теперь я отчётливо могла разглядеть, что он рисовал. Это был пруд, очень уж похожий на тот, который укрывался в Скворешниках: весь в зарослях камыша и кувшинках, окружённый молчаливыми деревьями, сквозь листву которых пробивался редкий луч солнца. Я знала этот пруд. Знала каждую ветку, каждый камень, каждую тропинку, что вела к нему. Там мы прятались, опьянённые наивной глупостью, что вообще может спрятаться от чужих глаз. Молодость, глупая молодость... Разумеется, я догадывалась, кто передо мной. Земля слухами полнится. И всё же не ожидала, что встречусь с ним лицом к лицу. — Вы тот самый странный друг Шатова, — сказала я. — А вы та самая странная сестра Ставрогина, — ответил он. Я усмехнулась. В городе ходили странные слухи о неком Алексее Нилыче Кириллове, что прибыл в наш городок, чтобы построить мост. Однако странность, разумеется, была не в том, что к нам, в наше захолустье, прибыл инженер, а скорее в странных разговорах, которые он заводил с незнакомцами... — Вы узнали меня, даже не видев прежде? — я приподняла бровь. — Мне не нужно было видеть, чтобы знать. Город маленький. Сплетни разносятся быстро. К тому же лицо у вас запоминающееся. Как у брата. Он не поднялся. Не предложил присесть. Не извинился за беспорядок. Просто уставился на меня каким-то странным, немигающим взглядом, словно смотрел и на меня, и сквозь меня одновременно. И ждал. Я сделала шаг вперёд, расценив это как приглашение войти. Или, по крайней мере, что он меня не прогоняет. — А вы не боитесь оставлять дверь открытой? — спросила я. — Кто попало войти может. — Кто попало не войдёт, — возразил он мне. — А кто войдёт, те кто не попало. Я хмыкнула, уж очень странным образом он складывал слова в предложения. Кириллов наконец поднялся, ступив босыми ногами на пол. Он был выше, чем мне казалось в кресле. Худой, но не болезненный, скорее сухой, подобранный, как струна. Ещё мгновение и зазвенит. — И часто к вам приходят... кто не попало? — Редко. Вы первая за долгое время. Кто не попало. Он не льстил. Я поняла, он вообще льстить не умел. Эта мысль была одновременно облегчением и оскорблением. — Шатов дома? — спросила я прямо в лоб. Надоело ходить вокруг. — Нет, — ответил Кириллов. — Когда будет? — Не знаю. Я ему не сторож. — Он ждёт меня? Я спросила и тут же пожалела. Слишком много отчаяния в голосе, много надежды, которую я не имела права показывать. Кириллов смотрел на меня долго. Так, будто решал, говорить правду или солгать. Я видела, как он выбирает. И поняла: он выберет правду. — Нет, — просто ответил Кириллов. Я не показала, как было больно. Подавила желание опустить голову, закусить губу, отвести взгляд. Я просто стояла и смотрела на этого странного человека. Внутри, где-то под рёбрами, медленно оседал холодный пепел умершей надежды. Надежда не рушится с криком и грохотом, нет. Такое случается только в дешёвых романах для сентиментальных барышень. Надежда умирает тихо, почти незаметно. Так, чтобы никто вокруг не заметил. Только я одна чувствовала, как пустота внутри становится чуть шире, чуть глубже, чуть беспросветнее. — Не ждёт.... — повторила я с горькой улыбкой. — Не ждёт, — спокойно согласился Кириллов. — Он вообще никого и ничего уже не ждёт. — А вы? — вдруг спросила я. — Вы ждёте? Он посмотрел на меня тем же долгим, немигающим взглядом. Кажется, он вообще не моргал. Или моргал так редко, что это казалось нечеловеческим. Как икона, за которой нет Бога. — Нет, — сказал он. — Надежда есть страх перед будущим. Я не боюсь будущего. Я его создаю. Что он имеет ввиду, я не поняла, но и расспрашивать не стала. В этом сыром, пустом и холодном доме мне вдруг стало невероятно душно. Душно от разговора. От его взгляда. От его правды. От того, что моя надежда умерла. Я развернулась, медленно, как под пеленой сна, и уже хотела было выйти, как вдруг взгляд мой невольно упал на стол. Он стоял в углу, накрытый грубой холщовой тканью. Небольшой, деревянный, неприметный. Луч света, пробившийся сквозь мутное окно, упал на край ткани, обнажив то, что было под ней. Металл, холодный и тёмный, блеснул в лицо,как осенняя вода в пруду. Как глаза брата, когда он смотрит на меня. Кровь отхлынула от лица. Пальцы, лежавшие на подоле, сами собой сжались в кулак. В горле пересохло, и я сглотнула вязкую, противную пустоту. Я направилась к столу, не спрашивая позволения. Кириллов проводил меня своим немигающим, болезненным взглядом. Ткань была грубой, холодной. Я отдёрнула её, даже не почувствовав, как она скользнула по пальцам и упала на пол, подняв облачко пыли. И застыла на месте. Два револьвера. Чёрные, холодные, одинаковые. Серебряные вставки на рукоятях тускло блестели в скудном свете. Я смотрела на оружие, инструмент самой смерти, как завороженная, не в силах отвести взгляда. — Не трогайте, — раздался голос Кириллова за спиной. — Боитесь, что поранюсь? — Боюсь, что разобьёте. — Револьвер? — Идею. Я не обернулась. Рука сама потянулась к револьверу. — Заряжены? — тихо спросила я. — Да. — Для чего? За спиной послышался смешок. — А для чего ещё заряжают револьверы? Чтобы убивать. Пальцы мои подрагивали, когда я коснулась рукоятки одного из револьверов и нежно, благоговейно провела рукой по холодному металлу. — Не для вас они, — пробубнил Кириллов больше самому себе. — Что? Он помолчал с секунду, прежде чем продолжить. — Завтра брат ваш стреляться будет. На рассвете. Глаза мои расширились, но не от страха, а от неожиданности. Я ждала чего угодно: угроз, намёков, философских рассуждений, но не этого. Не такой простой, бытовой, почти скучной новости. Время растянулось вязкой смолой и остановилось. Но я тут же забеспокоилась, чтобы ничего не выдало во мне волнения. Слегка кашлянув, я снова продолжила говорить, будто речь шла о погоде: — Николай? И с кем на этот раз? — Гаганов. Из-за пустяка. Из-за слова. Глупо. Он сказал «глупо» и в этом слове было столько презрения, будто вся человеческая жизнь для него была лишь цепочкой глупостей, которые он терпеливо наблюдал из своего угла. — Вы будете там? — Я секундант, — сказал он равнодушно. — Возьмите меня с собой, — вдруг выпалила, не сдержавшись. Я слегка прикусила язык. Кирилла смерил меня с ног до головы таким взглядом, словно видел впервые. Я ждала, слегка вздёрнув подбородок. Я знала, что это вопрос решённый, ведь всегда получала, что хочу. Такая уж во мне была привычка. Какого же было моё изумление, когда он вдруг спокойно, но твёрдо произнёс одно единственное слово: — Нет. Я приподняла бровь и уже была моя очередь окидывать с ног до головы. Никто никогда не осмеливался сказать мне "нет" прямо в лицо. Мужчины в Петербурге выстраивались в очередь и готовы были стреляться из-за меня. А этот... этот босой, странный, пропахший графитом и чаем сказал. И даже не вздрогнул! Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, вязкое, давно забытое. Я холодно рассмеялась. — Я не ослышалась? — выдохнула, всё ещё не веря своим ушам. — Я могу повторить, — пожал плечами Кириллов. — Я имею право быть там! — Не хватало ещё с вами там возиться, а не раненным заниматься. — Так вот в чём дело! В том, что я женщина? — Нет. Не женщина. Ставрогина. Слово ударило больнее, чем если бы он назвал меня дурой, истеричкой или даже легкомысленной девицей. Ставрогина. Не женщина. Не человек. Проклятие, которое я носила на лице, на скулах, на глазах, во всем, что делало меня похожей на брата. Он уже вернулся в кресло, поджал ноги по-турецки, взял карандаш и рисунок. Будто ничего не случилось. Будто моя просьба была не важнее мухи, жужжащей за окном. — Чёрт бы побрал эту вашу честность, — прошептала я. Но Кириллов уже не слушал. Или делал вид. Но я не ушла. Почему-то не могла заставить себя уйти. Что-то держало меня здесь. Не любопытство, я давно разучилась удивляться. Может быть, простое, глупое упрямство. Или это ныла во мне уязвленная гордость? Я медленно обошла комнату. Остановилась у кресла. Кириллов не поднял головы. Я смотрела на его руки. Художник. Инженер. Человек, который строил мосты и рисовал пруды, а теперь сидел в забытом Богом доме и готовился сопровождать моего брата на смерть. Или помогать ему убить? Медленным шагом я начала обходить комнату. Рука в кожаной перчатке коснулась книг и схем, что были в беспорядке разбросаны на столе. Поправила тёмную шаль, которую накинула впопыхах поверх платья, словно озябла. Или словно искала защиты. Кириллов не поднимал головы. Он склонился над рисунком, и карандаш затанцевал по бумаге, выводя линии, которых я не видела. Тогда я подошла ближе и остановилась у кресла. Волосы его спадали на глаза. Длинные, бледные пальцы уверенно держали карандаш. Он не вздрогнул, не поднял глаз. Даже дыхание не переменил. И тогда я медленно, неспеша, нарочито небрежно, сняла с плеч шаль, точно змея сбрасывает старую кожу. Ткань скользнула по платью, шелк зашелестел. Шаль упала на пол и я осталась в одном платье, тёмном, закрытом, с кружевным воротом. Наряд мой был не вызывающем, но и не скромным до скуки. Кириллов вдруг остановился, но головы не поднял. Карандаш замер над холстом, не дорисовав линию. Я сделала ещё шаг и опустилась на подлокотник его кресла. Теперь я была так близко, чтобы он мог чувствовать запах духов. Он не отодвинулся. Но и не взглянул на меня. — Вы рисуете, — сказала я. Алексей коротко кивнул. — Красиво... — протянула я. Наклонила голову, рассматривая рисунок. — А меня нарисуете? — Зачем это всё? — спросил он. — Чтобы был повод смотреть на меня. — Я и так на вас смотрю. — Вы смотрите сквозь меня. — А вы хотите, чтобы я смотрел на вас? — А вы этого не хотите? Наконец, он повернул голову. Я посмотрела в его тёмные, почти чёрные глаза и увидела... ничего. Никакого интереса. Тогда я решилась. Рука моя потянулась к вороту его рубашки, небрежно застёгнутой, и аккуратно поправила её. Пальцы прошлись по грубой ткани и словно ненароком коснулись его шеи. Руки его были холодны, как лёд, а вот шея горячая. Стало быть, и сердце там где-то билось. Кириллов не шевелился, будто застыл, как застывает воск на потухшей свечи. И тут он резко схватил меня за руку. Я невольно вскрикнула, больше от неожиданности, чем от боли. Он крепко держал мою ладонь так, что хрустнули костяшки. — Вы красивая, — сказал он вдруг. Я не ждала этого, вся замерла, как перепуганная птица. — Что? — Вы красивая, — повторил он. — Это правда. Но меня вы не хотите. Он говорил это спокойно, без злобы. Я не вырвала руку. Не потому что не могла, чувствовала ведь, он сжимал крепко, но достаточно одного движения, и он отпустит. Он не из тех, кто берёт силой. Я не вырвала, потому что застыла. Словно он вытащил меня из стремительного течения и поставил на берег, а я всё ещё не понимала, где нахожусь. — Откуда вам знать, чего я хочу? — холодно спросила я. — Вы хотите, чтобы я захотел вас. Это другое. Кровь прилила к щекам, но не от стыда, а от злости. Холодной, липкой, унизительной. На человека, который отказывается играть по моим правилам. Я верила в свою красоту, свою фамилию, в свою власть над мужчинами в конце концов. И вот теперь сидела на подлокотнике чужого кресла, поправляла чужой воротник, и всё это ради чего? Ради этого равнодушно-скучающего взгляда? — Вы... — выдохнула я. — Я, — спокойно сказал Алексей. — Вы всегда такой... невыносимый? — Я честный, — возразил он. — Вы просто не привыкли. — Я всё равно попаду на дуэль, хотите вы этого или нет. И вы меня не остановите. Он усмехнулся одними уголками губ. — Чего вы хотите, Анна? Посмотреть, как ваш брат умирает, или как он убивает? Я усмехнулась, потому что и сама не знала ответа. Горько, криво, с надрывом, который не смогла скрыть. Он кивнул своим мыслям и ослабил хватку, но руки не выпустил. — Идите, куда хотите. Делайте, что хотите. Только мне не мешайте. — Чем я могу вам помешать? — Уже помешали, — вдруг сказал он. — Я не дорисовал пруд. Я взглянула на холст, где замерли на полуслове камыши и вода, не успевшая стать водой. Оборванная линия. Незаконченный берег. Я не знала почему, но его равнодушие, его спокойная, нечеловеческая отстранённость вдруг обожгли больнее, чем если бы он ударил. Николай смотрел, как в зеркало. Шатов когда-то любил. Верховеский... я не знала наверняка, но ему что-то было нужно от меня. Всем что-то нужно. А этот этот... этот просто сидел в своём кресле, босой, равнодушный, и ждал, когда я исчезну с его горизонта. Но и не прогонял. Странный. Наконец, он разжал пальцы. Я отшатнулась и резко вскочила с подлокотника. Открыла было рот, чтобы ответить чем-то ядовитым, острым, таким, что ранит, что запомнится надолго. Ноги сами словно понесли меня обратно к столу, туда, где лежали два револьвера. Не спрашивая позволения, я взяла один из них в руку. Он идеально лёг в ладонь, словно и ждал только, чтобы оказаться там. Я взвесила его в руке и подумала, как же это странно, как быстро оружие перестаёт быть чужим и становится вдруг продолжением одной только воли человека. И воли поистине извращённой. — Хорошая вещь, — сказала я с ухмылкой. — Не вещь, —возразил голос за спиной. — Инструмент. Не больше. — Инструмент для чего? — Решать. — Что именно? Вопросы жизни и смерти? — Других не бывает. Я повернулась. Он по прежнему сидел в кресле, поджав ноги точно ребёнок, босой и спокойный. Смотрел не на револьвер, а всё разглядывал моё лицо, словно искал что-то. Не знаю, нашёл ли. — Вы когда-нибудь стреляли в человека? — спросила я со скукой. — Нет. И вдруг я подняла револьвер и направила на него. Кириллов не моргнул. Дуло смотрело ему в грудь, туда, где под рубашкой билось сердце. Он не отшатнулся, не поднял рук. Сидел в кресле и смотрел на дуло, как смотрят на дождь за окном. — Ну? — спросил он. — Что? — Вы будете стрелять? — А вы бы хотели? — Мне всё равно. — Как это, всё равно? Я сделала несколько шагов и вот теперь дуло упиралось Алексею прямо в грудь. Он тяжело вздохнул и чуть склонил голову, словно объяснял прописную истину глупому дитя. — Пуля войдёт в тело. Кровь вытечет. Сердце остановится. Меня не станет. Или я перестану себя чувствовать. Разницы нет. Это случится быстро. Я не успею испугаться. — Вы что же, выходит, не боитесь смерти? — Человек должен бояться только одного. Своей недосказанности. Всё остальное суета. Я опустила револьвер. Не потому что испугалась. Не потому что он меня убедил. А потому что стрелять в того, кто не боится, скучно. Пустая трата пули. И времени. И нервов, которые я ещё не решила, жалко мне или нет. — Вы странный, — сказала я. — Я знаю, — пожал он плечами. Я нахмурилась. С ним я играла. С собой никогда. И тогда я поднесла дуло к своему виску. Холодный металл коснулся кожи, там, где отчаянно билась тонкая синяя жилка. Забавно. Револьвер был холодным, а висок горячим. И это сводило меня с ума. Кириллов медленно поднялся с кресла. Он не крикнул «опусти», не попытался вырвать оружие. Только смотрел тем же долгим, немигающим взглядом. Но теперь в глазах его горел странный свет, взгляд его перестал быть равнодушным. Он впервые заинтересовался. — Что вы видите? — спросила я. — Вас, — прошептал Кириллов. — Какой? — Живой. — А если я нажму? — Тогда мёртвой. Палец, лежащий на спусковом крючке, слегка дрогнул. Я не боялась. Просто не знала, чего хочу. Жить? Умереть? Или просто стоять так, с револьвером у виска, и чувствовать, как гулко бьётся собственное сердце? Кириллов, казалось, угадал, о чём я думаю. — Опустите, — сказал он, протягивая руку . — Почему? — Не хочу. — Не хотите, чтобы стреляла? — Не хочу, чтоб вы обои испачкали. Трудно отмывать. Я поняла: он не верит, что я способна. Меня почему-то обидела его мысль о том, что я не посмею убить себя. Я сильнее надавила дулом на висок. — Почему это вы думаете, что не выстрелю? Он молчал, долго, и казалось думал о чём то о своём. Я поджала губы, и без того тонкие. Дуло продолжало упираться мне в висок. — Потому что не выстрелите. А стоять так бессмысленно. И тут внутри что-то оборвалось. Я судорожно схватила ртом воздух, крепко зажмурилась и... Палец нажал на спусковой крючок. Щелчок. Подобный тому, как ломается сухая ветка. Темнота. Я медленно открыла глаза. В ушах звенело. Рука, всё ещё сжимавшая револьвер, мелко дрожала и я не могла этого скрыть. Всё та же бедная, аскетично пустая комната. Тот же стол, то же кресло, те же обои.. Только вот Кириллов смотрел на меня по-другому. Глаза его странным образом расширились, в них пылал огонь от догорающей керосиновой лампы. Или это было что-то другое. И тут он... рассмеялся. Искренне, звонко, словно услышал только что самую смешную шутку на свете. Я так и стояла и револьвером у виска, не в силах опустить руку. — Это интересно! — в каком-то восторге произнес Кириллов. — Значит, не ваше время. Не вы Бог! Но что-то это да значит... — Вы сказали, что он заряжен, — растерянно пробормотала я. — Заряжен. — Тогда почему... — Осечка, — просто пожал плечами Кириллов. — А я уж было думать решил, что вы. Не ваш брат, так может... Но нет, не вы это. Но смертью теперь помечены. Смерть, только она и имеет смысл, понимаете? Я смотрела на него, не понимая. Смех его затих так же внезапно, как и начался. В комнате повисла тишина, такая густая, какой не бывает в живых домах. И в этой тишине… Дверь пронзительно скрипнула. Я замерла. Сердце, которое я считала умершим, вдруг дёрнулось, пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Порог скрипнул снова. Я обернулась, медленно опуская револьвер. Не знала, чего боюсь больше: того, что это окажется он, или того, что это не он. — Иван... — прошептали мои сухие губы.