Глава 7. Бог не простит

Он был другим. Это был не тот молодой мужчина, каким я запомнила его семь лет назад. Тогда, когда он читал в полумраке библиотеки, скрываясь от посторонних глаз. Когда он работал в саду под палящим солнцем, закатав рукава, и я не могла оторвать взгляд от его рук, грубоватых и сильных. Когда он прижимал меня к себе, крепко и неотвратимо, и шептал моё имя... Нет. Это был не Иван Шатов. Передо мной стоял незнакомец. Плечи осунулись, будто он нёс на них тяжесть, не видимую чужому глазу. Некогда живое и порывистое лицо его, теперь казалось высеченным из камня. Щетина была неухоженной и небритой, отчего создавалось ощущение, что ему уже и нет никакого дела до того, как он выглядел. Даже волосы, некогда светлые, с лёгким отливом рыжины, казалось, поблекли. Но более всего меня поразили его глаза. Глубоко посаженные, с тенями под ними, словно он не спал неделями. В них не было прежнего огня. Иван прислонился к дверному косяку, засунув руки в карманы, и окинул меня с ног до головы своим потухшим взглядом, особенно задержавшись на револьвере в руке, и отвернул голову в сторону. Медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Вы пришли убить меня, Анна Всеволодовна? Я невольно отступила назад, как отшатнулась от пощечины. Пальцы судорожно сжали револьвер. Я открыла было рот, но, кажется, впервые в жизни, мне нечего было сказать. Шатов не дал мне и шанса ответить, и обратился к Кириллову: — Хлеба купил? — Купил, — пожал плечами Алексей. — И? — Чёрствый. Иван усмехнулся, но как-то по доброму. Уголки губ дрогнули, и на секунду, лишь на одно короткое, предательское мгновение, мелькнуло что-то от того прежнего Шатова. Того, кто умел улыбаться. Кто читал мне стихи. Кто видел меня живой. — Что же ты взял тогда, раз чёрствый? — спросил Шатов с улыбкой. — А ты остальное не видел. Остальное хуже. Я стояла посреди комнаты, не двигаясь, и смотрела на Ивана во все глаза. Револьвер, тяжёлый, холодный и бесполезный, всё ещё был в моей руке.. Надо было бы, может, положить его. Или отдать Кириллову. Или просто разжать пальцы и позволить упасть на пол. Но я не могла. Мне вдруг в ту самую секунду показалось, что если бы я разжала пальцы и уронила, то, кажется, упала бы следом. — Ах ты, Господи... — Шатов устал провёл ладонью по лицу. Мужчина коротко кивнул и двинулся в глубь комнаты. Он прошёл мимо, даже не взглянув, будто меня и не было вовсе в этой комнате. В этом городе. В его жизни. Увидев мою шаль на полу, он на секунду замер, но через мгновение перешагнул, как досадное препятствие на пути. Кириллов проводил друга всё тем же немигающим взглядом, быстро зыркнул на мою руку, сжавшую револьвер, и расслабленно засунул руки в карманы. Шатов присел на корточки возле печки, спиной к нам, и потёр озябшие руки. Пиджак на нём был старенький, с заплатками, штаны стёртые, а сапоги вот-вот грозились развалиться. Я упёрлась в его спину молящим взглядом. — Иван... — тихо проговорила я. — Дрова чего сырые, а? — снова обратился Шатов к Кириллову, не оборачиваясь. — Завтра наколю. — Надо сегодня. — Сегодня занят. — Чем? Небось мыслями о том самом? — О том самом я всегда думаю. А сегодня рисую. И тут я не выдержала. Хотелось закричать. Поднять револьвер и выстрелить в стену. В окно. В него. В себя. Лишь бы он наконец заметил меня, лишь бы только посмотрел... Но я лишь сделала то, что умела лучше всего. Я притворилась, что мне всё равно. Подбородок вздёрнулся, спина выпрямилась натянутой струной, руки я заложила за спину. Пальцы в перчатках сжали оружие до скрипа. — Иван Павлович, разве так встречают гостей? Он не ответил, даже не повернул головы. Возился с дровами, с этой чёртовой сырой щепой, которая была сейчас важнее меня. Важнее всего. Наконец, глухо произнёс: — Гости... гости приходят, когда их зовут. Я вас не звал. — Нам надо поговорить, Иван Павлович. — Нам не о чем разговаривать, Анна Всеволодовна. — Я просто хотела увидеть... — и осеклась на полуслове. — Увидели? А теперь уходите. — Не мучайте меня понапрасну, — тихо сказала я. — И так сама себя мучаю каждый день. Не прогоняйте меня... Он вдруг рассмеялся, но смех этот вышел до того горьким, болезненным и через силу, что я невольно вздрогнула. — Уйдите прочь. Не хочу, чтобы вы себя скомпрометировали, — ответил он с усмешкой. Слова его били наотмашь. Я сжала губы в тонкую полоску, чтобы не закричать, не разреветься, не броситься на него с кулаками. Спина моя оставалась прямой, подбородок вздёрнутым, но внутри, где-то глубоко, что-то надломилось. Треснуло. Пошло кругами и рябью как от брошенного в воду камня. — Иван... — Всё. Более и говорить не о чем, — голос его был твёрдым, не терпящим возражений. Кириллов молчал. Стоял у окна, засунув руки в карман. Его лицо ничего не выражало, ни сочувствия, ни любопытства. Только то странное, даже пугающее спокойствие, которое сводило меня с ума. Я не решалась уйти. Мне казалось, что если я сейчас уйду, то мой мир рухнет окончательно и бесповоротно. Тишина пропитала душный воздух. Алексей смотрел то на меня, то на Шатова, то в пустоту. Потом перевёл взгляд на револьвер в моей руке и сказал негромко, будто между прочим: — Она пыталась застрелиться, кстати. Шатов вдруг застыл. Не обернулся, не вздохнул, весь напрягся, как тетива лука, которую натянули до предела и вот-вот отпустят. Я смотрела на его спину, на то, как напряглись лопатки под стареньким пиджаком, как побелели костяшки пальцев, сжимающие полено. Кириллов наклонил голову в сторону. Вид у него был спокойный и невозмутимый, словно ничего и не произошло из ряда вон выходящего. Хлеб чёрствый. Дрова сырые. Ставрогина пыталась застрелиться. — Что ты сказал? — спросил Иван низким, осипшим голосом. — Ты слышал. Я медленно закрыла глаза, мысленно проклиная Кириллова. Слышала, как Шатов швырнул полено в сторону. Как он обернулся и резко встал на ноги. А я боялась открыть глаза. Когда я посмотрела на него вновь, нехотя, через силу, то не узнала. Лицо его переменилось. Глаза, ещё минуту назад тусклые, равнодушные, теперь горели чёрным, тяжёлым, давно забытым огнём. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Или будто наконец увидел. Он сделал шаг навстречу, тяжело дыша и сжав руки в кулаки. Я невольно отступила и тут же врезалась спиной в стену, холодную, со старыми обоями. Впервые увидела его таким. — Ты... — голос его сорвался. — Ты что, совсем... дура?! Я не знала, что на меня нашло. Почему-то прижала револьвер обеими руками к груди, как будто боялась, что отнимет, как отнимают дорогую сердцу игрушку у ребёнка. Зажмурилась со всей силы, отчаянно замотала головой. И тогда услышала шаги, быстрые, порывистые, и почувствовала грубые руки, крепко сжавшие мои плачи. И что-то ещё. Запах книг и типографских чернил. Тот самый. — Ты появляешься в моём доме, спустя семь лет... Семь! Чтобы что? Чтобы убить себя?! Посмотри же на меня! Он резко встряхнул меня. Я едва не разревелась на месте, но открыла глаза. Иван стоял близко, держа за плечи, и лицо его было искажено судорогой презрения, злобы и... и чего-то ещё, чего я не умела распознать. — Я не нажимала... — попыталась оправдаться я, сама не зная зачем. — Нажимала, —донёсся голос Кириллова. — Осечка. — Осечка? — Шатов усмехнулся, криво, страшно. Кивнул, будто своим мыслям. — Конечно. Конечно, осечка. Господь не принял. Или дьявол не пустил? Взгляд его упал ниже, на прижатый к груди револьвер. — Отдай, — твёрдо сказал Иван, протягивая руку. — Нет... — пробормотала я, прижимая оружие сильнее. — Отдай, Анна. Он схватился за револьвер, потянул, но я не выпустила из рук. Он пытался вырвать, но ничего не выходила. — Да что с тобой?! — разозлился он. — Не могу! — Не можешь?! — Если отпущу, тот час же упаду прямо тут! — выпалила я ему в лицо. Он не ответил. Смотрел на меня долго, не отрываясь. Я вся сжалась, и понимала тогда, что только перед ним одним могу так сжаться. И вдруг он рассмеялся, глухо, надорванно и совершенно без капли какого-либо веселья. Я вся опешила. — Какая же ты всё таки... — Дура? — Упрямая. Всегда была такой, — он немного помедлил, прежде чем тихо добавить. — Бог не простит. — А ты? Словно опомнившись, он отпустил плечи мои и сам сделал шаг назад. Тёмная ярость, застилавшая глаза, отступала, оставляя место той самой бесконечной усталости. — А я не Бог, чтобы прощать. Я опустила глаза вниз, с грустью глядя на револьвер в руках. — Но не бойся упасть, — сказал вдруг Иван с усмешкой. — Ниже падать уже некуда. Там только ад. Кириллов смотрел на эту возню, на нашу дурацкую, детскую борьбу за револьвер, и чуть улыбнулся. Не насмешливо, нет. Скорее с тем странным, отстранённым любопытством, с каким наблюдают за муравьями, которые тащат соломинку в десять раз больше себя. — Вы друг друга до вечера не отпустите, — сказал он спокойно. — А у меня чай стынет. Я посмотрела на него. На Шатова. На револьвер. И вдруг поняла: могу. Потому что сил держаться вдруг более не осталось. И протянула револьвер Шатову, смотря куда-то ему за плечо, в окно. Иван схватил оружие и наши пальцы едва, всего на мгновение, соприкоснулись. А я пожалела, что вообще всегда ношу перчатки. Иван взвесил его на ладони, повертел в пальцах. — Хорошая вещь, — удовлетворённо сказал он. — Дорогая. — Инструмент, — скрестил руки на груди Кириллов. — Инструмент для решения вопросов. — Продашь? — В очередь. Шатов посмотрел на него с улыбкой, кивнул. И не глядя, одним движением, будто перебрасывал мешок с картошкой, швырнул револьвер через всю комнату в сторону Алексея. Тот поймал, неловко, двумя руками. И недовольно нахмурился, с укором зыркнул на друга своего. — Эй! Не бросай так. Это тебе не топор. Оружие. Уважать надо. Кириллов провёл пальцем по холодному стволу. Потом по рукоятке, по серебряной пластине. Погладил почти нежно, почти с любовью. Повернулся к столу, где лежал второй револьвер, такой же чёрный, холодный и смертоносный, и аккуратно завернул в ткань. Кириллов начал шептать, больше себе, чем нам, словно и позабыл, что мы тут: — Близнецы... Нет, разлучать нельзя, никак нельзя. Они вместе быть привыкли. Самой смертью связаны... — Хватит уже! — вспыхнул Шатов. — Философ, прости Господи... И вообще, оставь ты нас. Алексей выпрямился, обернулся и снова засунул руки в карманы. — Оставляю. Но не уйду. Если собрались кричать, я послушаю. Если драться, то посмотрю. А если миловаться, лучше выйдите. Мне неловко. — Никто не будет миловаться... — Шатов нервно дёрнул плечом. — Выйди, Алексей. Нам нужно поговорить. — Выйду, — Кириллов кивнул, и поуютнее устроился в кресле. — Но не сейчас. Я дрова колол, устал. Дай отдохнуть. — Не колол ты никакие дрова. Ты рисовал. — Утомляет не меньше. Особенно когда прерывают. Они смотрели друг на друга. Шатов, раздражённый, на грани. Кириллов же был спокоен, чуть насмешлив, но без злобы. — Я тут живу, — упрямо бросил Иван. — Я тоже, но дольше, — ответил Алексей, снова усаживаясь по-турецки в кресле. Иван тяжело вздохнул и махнул рукой. Тогда он наконец посмотрел на меня. Его лицо было усталым, измученным, но в глазах всё ещё теплился тот странный, болезненный огонь. Он кивнул в сторону лестницы. — Идём. Я не двинулась с места. Ноги приросли к полу, руки висели плетьми. Он заметил. — Боишься? — спросил не то насмешливо, не то всерьёз. — Нет, — соврала я. Я вздохнула. Сделала шаг. Второй. Бросила последний взгляд на Кириллова, который смотрел на нас с каким-то тихим, почти просветлённым любопытством, и направилась к лестнице. Шатов пропустил меня вперёд. Я поднималась медленно, чувствуя сквозь тонкую подошву ступеньки, холодные, скрипучие, стёртые временем. Он шёл за мной, и я слышала его дыхание, тяжёлое, прерывистое. Я не оборачивалась. Ещё тогда и догадываться не смела, чем закончится этот разговор.