Глава 8. Семь лет (Анна)

Лестница скрипела, как жалкая старуха, которая всё никак не решится умереть. Каждая ступенька жаловалась на тяжесть, и я чувствовала себя виноватой. Перед домом за беспокойство. Перед Иваном за то, что посмела явиться. Перед собой, в конце концов, за то, что ещё на что-то надеялась. — Дверь прямо ко коридору, — раздался глухой голос из-за спины. Шатов шёл за мной, как человек, который тащит на себе неподъёмный груз. Может, я и была тем самым грузом на его сердце? Наверное, так и было. Я поднималась медленно, как на казнь, касаясь пальцами шершавых перил и оставляя едва заметные следы на пыли. Пыль тут вообще была повсюду и повсеместно. На ступеньках, на стенах, на подоконнике узкого, затянутого паутиной окна... Но мне это даже нравилось. Было в этом что-то... не как в Скворешниках. Что-то честное. Живое в своей убогости. Красивое в своём запустении. — Он всё равно меня убьёт, — вдруг тихо сказал Иван. Я застыла, остановилась. Медленно, через силу обернулась. Шатов тоже остановился и теперь смотрел на меня снизу вверх, запрокинув голову. Он произнёс это, но выглядел не испуганным вовсе, а наоборот, странно спокойным для таких слов. Смирившимся. Моё горло сжала невидимая рука страха. — Что? — переспросила я осипшим голосом. — Твой брат. Я думал, это он пришёл. Убивать. А это всего лишь ты. — За что Николай вдруг... — Я ведь его ударил при всех. Тогда, в тот день, как ты заявилась. И тут я вспомнила. Как Шатов выбежал из гостинной, врезавшись в меня и едва не сбив с ног. Вспомнила красный след на щеке брата, бледное лицо сестры его Даши, дрожащие руки Лизы Тушиной и ядовитые красные пятна на лице матери. Глаза мои медленно закрылись. — Не убьет, — тихо ответила я. — А кто ему не позволит? Я услышала, как он усмехнулся. Наконец, посмотрела Ивану прямо в глаза и произнесла уже громче, решительнее, отчаяннее: — Я не позволю. Шатов замотал головой с лёгкой улыбкой. Затем обогнул меня, резко, едва не толкая плечом, и размашисто зашагал вверх по лестнице, перешагивая через несколько ступенек сразу. А мне не оставалось ничего, кроме как послушно следовать за ним. Узкий коридор утопал во мраке, пахло затхлостью, запустением. Я подхватила юбку и чуть ли не побежала за ним, едва поспевая. — Ты ударил его из-за меня? За то, что он знал о нас? — крикнула я ему в спину. — Что за вздор! — воскликнул Шатов, отмахиваясь. — Я ударил, потому что он пал в моих глазах. На этом всё. Наконец, он толкнул дверь плечом нужную дверь и, не дожидаясь меня, не приглашая войти, ввалился внутрь. Я замерла на пороге, не в силах шагнуть за ним. Рука невольно облокотилась о дверной косяк. Не комната. Келья. Затворника, который дал обет перестать жить. Маленькая, тесная, почти пустая, с голыми стенами и стёртым временем деревянным полом. Взгляд упал на узкую кровать у стены с узким окном, что была аккуратно застелена серым, выцветшим одеялом. Единственное богатство: книги в потрёпанных переплётах на письменном столе, бумаги, чернильница уже с высохшими чернилами. И больше ничего. Ни тумбочки, ни ковра, ни кресла... Я шагнула внутрь, вдыхая запах ладана, но не резкого, едкого, как в церкви. В комнате шатова пахло так, словно Бог тут уже давно не жил, а выдохся, смешался с пылью и тоской. Шатов схватился за спинку стула, что стоял у письменного стола и резким движением отодвинул в сторону, так, что я поняла — для меня. Сам он, не оборачиваясь, молча прошёл к кровати и уселся на край, низко опустив голову, положив руки на колени. Он не смотрел на меня. Я заметила, как побелели его сжавшиеся до боли пальцы. — Ну? Так и будешь там столбом стоять? — нетерпеливо проговорил Иван. Я не ответила, шагнула к стулу. Остановившись у стола, невольно поджала губы. В углу стоял тёмный, матово блестящий образ, и лампадка перед ним, теплившаяся жидким, трепетным огоньком. Снова икона. В последнее время они преследовали меня по пятам, как напоминание о том, чего нельзя ни оправдать, ни простить. Я отвернула голову, притворившись, что изучаю книги на столе. Потрёпанные корешки, с выцветшими буквами, что помнили чужие пальцы, чужие мысли, чужие бессонные ночи... В углу оказалась внушительная стопка газет, с пометками. Некоторые новости были перечёркнуты, как нечто, не заслуживающее внимания, другие же наоборот обведены. Я взяла одну газету, пробежалась глазами по тому, что он обвёл своей собственной рукой, и улыбнулась. — Почему крестный ход в воскресенье важнее чем убийство петербургского чиновника? — Не знаю, — буркнул Шатов. — Я лишь помощник. — Помощник? Чем же ты помогаешь? И кому, коли не секрет? — Секретов нет. Елизавета Тушина книгу пишет. Про Россию. Вот и помогаю. Я невольно обернулась и изобразила удивление. Лиза? Наша несравненная Лизонька? Любимица матушки, да и пожалуй всего города... Они знакомы? В грудной клетке ядовитым цветком расплылось странное, колющее сердце чувство. Но я быстро справилась с ним. Или только сделала вид, что справилась. Я кивнула головой и швырнула газету на стол небрежно, чуть более резко, чем хотела бы. Он заметил это и тихо хмыкнул, но снова тут же уставился в пол. Я окинула взглядом его "келью". — У тебя... уютно, — сказала я и тут же пожалела. Иван сухо усмехнулся. Затем замотал головой, словно пытался справиться с наваждением. — Лгунья, — без злобы, а с какой-то странной печалью произнёс мужчина. — Иван, я... — Муж твой знает, что ты тут? — вдруг перебил он. Я так и замерла с открытым ртом, глядя на него с искренним недоумением. Шатов видимо почувствовал моё замешательство и резко поднял голову, встряхнув волосами. Он упёрся в меня взглядом, прожигающим душу насквозь. — Муж? — я стояла, сжав подол платья. — Ты это про графа Аверина? — Имён не знаю. Знаю только, что граф. Значит, богат. А большего тебе и не надо. Идеальная партия. Поздравляю. И тут я всё поняла. Он не знал. Ничего не знал. Думал, что я пришла к нему, будучи чужой женой. Дурак. Вот ведь дурак. Я знала, что слухи в провинцию приходят искажёнными, запоздалыми, вывернутыми наизнанку, но никак не ожидала, что он им поверит. — Он умер, — спокойно, почти равнодушно произнесла я. — Месяц назад, за три дня до свадьбы. Ничего не случилось. Шатов смотрел на меня. Я на него. Он медленно провёл ладонью по лицу, так, будто хотел стереть что-то невидимое, грязное, ненужное. Или себя. Молчание затянулось. Тишина повисла такая, что слышно было, как за стеной скребётся мышь. Или это сердце скреблось о рёбра? С ходу не разобрать. — Умер? — наконец прервал он молчание. — Умер, — коротко кивнула я. — И вы не успели?.. — Нет. — Ты хоть плакала? — Нет. — Ну конечно нет. Вопрос напрасный. Я хотела ответить. Закричать, что он последний дурак. Что Питер стал для меня адом на земле. Что были те, кто пытался заполнить мою пустоту, но это не принесло ничего, кроме разочарования и новой боли. Что я сама приползла к графу на коленях, месяца три назад, побитой собакой, вся в долгах, и была уже готова продать себя подешевле, лишь бы не возвращаться домой. Что все эти семь лет я думала о нём, как бы не пыталась перестать думать вообще. Что я до сих пор... любила? Но слова признания противным комом застряли в горле. Вместо этого я рассеянно оглядела комнату, смахнула невидимые глазу пылинки с рукава дорогого шелкового платья. Наконец, уселась на стул, лениво, почти вальяжно. Шатов неотрывно следил за каждым моим движением, жадно ловил любое подтверждение того, что я была чудовищем. Такой, какой он меня и запомнил. — Николай говорил, ты был женат, — произнесла я нарочно со скукой, глядя в окно. — Твой брат не врёт. Женат. — Был? — Есть. Я резко повернула голову в его сторону. Он не шевелился, так и сидел на краю холодной постели, и смотрел на меня в упор. А внутри меня что-то рухнуло, сгорело и обратилось в пепел. Женат. Он женат. — Поздравляю, — я не узнала свой голос, чужой, выцветший. Без жизни. И тут он рассмеялся. И смех этот был страшнее крика. Не горько, не зло, не так, как смеются над хорошей шуткой. Так смеются только над собой. Над тем, как стремительно и абсурдно рушится собственная жизнь. Он запрокинул голову, прикрыл глаза, и смех его, хриплый, надорванный, разлетался по тесной комнате, ударялся о стены, о потолок, о тёмный лик иконы. — Не стоит, — проговорил он через смех, с надрывом, проведя рукой по взъерошенным волосам. — Три года назад дело было. Она сбежала спустя две недели брака. Больше не видались Я разразился смехом с новой силой, облокотившись назад на руки. Я не могла найти в себе сил рассмеяться вместе с ним или разреветься. Так и сидела, застыв каменным изваянием у пыльного стола с его дурацкими книгами, газетами и письмами от Лизоньки. Пальцы мои судорожно, почти отчаянно вцепились в край стола, словно я никак не могла найти опору и вот-вот рухну прямо на пол, в эту пыль. Да так и останусь там лежать. — Прекрати, — тихо сказала я. — Прошу. — Ставрогина, и вдруг просит? — болезненно развеселился он. — Могу приказать. — Можешь. Только я не крепостной твой больше. У тебя более нет власти надо мной. Комната качалась, пальцы крепче сжали столешницу. Я смотрела на него и не узнавала. Прежний Шатов, тот, кто читал мне стихи под ветвями яблонь, кто держал так осторожно, будто я могла рассыпаться, он никогда не смеялся так. Наконец, смех его постепенно затих. — Ты помогла? — спросил он вдруг предельно серьёзно. — Что? Помогла?.. — Графу на тот свет отправиться. Я не верила. Не могла поверить тому, что слышала в этом обветшалом, забытым Богом доме на окраине города. Губы мои дрогнули от неуместного, почти истерического желания рассмеяться в ответ. Он что, в самом деле думал, что я?.. Я вскочила, едва не опрокинув стул, сжала руки в кулаки. Неужели за семь лет, проведённых вдали друг от друга, он успел забыть, кто я? Или, напротив, запомнил слишком хорошо? Но Шатов был предельно серьёзен. Он смотрел на меня, не отводил взгляда. Ждал, когда я отвечу. И когда мой ответ окончательно растопчет его надежду в том, что я всё ещё человеческое существо. Что та девочка в белом с лентами в косах, которую он когда-то любил, окончательно умерла. — Ты меня с кем-то путаешь, Иван, — ответила я дрожащим голосом. — Неужели? — Если я и Ставрогина, это еще не значит, что я... — Ты убиваешь так же, как твой брат? Или убиваешь так, как убивает женщина? — Я не мой брат! И я никого никогда не убивала! — Не правда. Одного ты всё таки убила. Он не кричал, дишь горько улыбнулся. И только глаза, тёмные, колючие, выдавали в нём всё, что он сейчас хотел со мной сделать. Ещё живые глаза. Я качнулась. Закрыла лицо руками. Я не плакала, нет. Давно разучилась. Мне просто вдруг захотелось исчезнуть. Секунды растянулись в минуты, а минуты молчания в вечность. Наконец, убрав дрожащие руки от лица, я резко развернулась к нему спиной, чтобы он не увидел судорогу, на мгновение пробежавшую по губам. Я шагнула к двери, как если бы намеревалась уйти. Только вот никуда я уйти не смела, так и остановилась посреди комнаты. И если бы он вдруг сказал мне остаться с ним тут, в этой убогой пыльной келье, раз и навсегда, я бы не раздумывая осталась. — Граф Аверин был стар, — прошептала я. — Его сердце... — Я не про твоего графа. Я про себя. Икона посмотрела на меня с немым укором. Я посмотрела на неё с ненавистью. Между мной и Иваном было не больше трёх шагов, но мне казалось, что между нами разверзлась бездна. Пропасть, которую не обойти, не перепрыгнуть. Он поднялся с кровати, сделал шаг ко мне. Остановился за моей спиной. Я не отступила. Не могла. — Посмотри на меня, — тихо, но твёрдо сказал Иван. Я медленно, обречённо обернулась. Подняла на него глаза, полные невысказанного, всего того, что гнило во мне все эти годы. И на мгновение забыла, как дышать. — Ты убила меня тогда, семь лет назад, — сказал он с горькой усмешкой. — Помнишь? Я вздрогнула, как будто он в меня выстрелил. Помнила. Конечно, я всё помнила.