Глава 9. Семь лет (Иван)

Семь лет. Семь долгих мучительных лет я учился ни на что не надеяться, никому не верить, ничего не ждать. Не оглядываться на дверь, когда в доме скрипели половицы. Не всматриваться в женские силуэты на улице. Не вздрагивать от имени, которое она носила, но которое произносили другие, чужие губы. Одни говорили, что Анна Ставрогина красива, но пуста, холодна, как лёд, никогда не плачет и никого не любит. Другие твердили, что она была ведьмой, что мужчины сходили с ума, они стрелялись из-за нее, убивали и умирали сами. Третьи были уверены, что она проклята, прямо как её брат, который был замешан в делах грязных, настолько, что сам Маркиз де Сад ужаснулся бы. Проклятая кровь. Красота, от которой тошно. Пустота, которую выдают за благородство. Я слушал и молчал. Потому что знал: всё это правда. И одновременно всё это ложь. Но я запомнил её другой. Мы с Дашей тогда только появились в Скворешниках. Мне исполнилось пятнадцать, а Даше было тринадцать. Отец наш, крепостной Варвары Петровны, служил камердинером у покойного барина, а после смерти его нас определили в дом. На побегушки, на посылки, на грязную работу, в общем то на всё, что прикажут. Говорили, в Скворешниках есть огромная библиотека. Я был научен читать, помог старый дьячок в деревне, разумеется, взяв плату: мешок картошки и обещание не жаловаться барину. Книг у нас не было, только Псалтирь да календарь. Их и перечитывал. А потом сам научил сестру. Мы спрыгнули с телеги, я помог Даше спуститься, поправил мешок со скудными пожитками. Она вся дрожала и смотрела широко раскрытыми глазами на всё вокруг: на высокого старого слугу в сюртуке, на пышные яблони, за кронами которых виднелся белый особняк. Чужое место, чужой дом. Надеяться нам было можно лишь на угол в людской да что бить не будут. Но за Варварой Петровной Ставрогиной таких слухов не водилось. Однако водились другие, более странные. И связаны они были не с ней вовсе, а с её детьми, мол близнецы слишком уж много времени вместе проводят, и мать этим изводят. А потому я смотрел на всех исподлобья, как злой волчок, готовый кинуться на любого, кто обидит. Мы следовали через калитку мимо сада, в сторону дома, послушно и настороженно. Сестра вцепилась в рукав моей рубашки, семенила следом, иногда останавливалась и тогда я оборачивался, чтобы утешить. Но утешать я никогда не умел, а потому просто кивал ей. И она кивала мне в ответ. Было тихо, лишь птицы щебетали да ветер кружил опавшие зеленые листья. Солнце стояло в зените, пробиваясь через ветви и падало на траву, усыпанную росой. И на пруд, что прятался в тени. Какой же замечательный это был пруд. И тут я услышал смех. Звонкий, заливистый, полный какого-то невероятного восторга. Я замер, повернул голову на звук. И вот тогда я увидел её. Девочка, на вид моя ровесница, может помладше, выбежала из дома, с двери, ведущей в сад. Тёмные, чёрные волосы её, заплетённые в две косы, растрепались. В них были вплетены ленты, кажется, синие. Она неслась с холма, подобрав в руки подол белого платья, чтобы не мешало бежать. Подпрыгивала, чуть ли не падала, но продолжала смеяться, босиком летя со склона по летней траве. За ней, кряхтя и охая, семенила нянька, грузная женщина в накрахмаленном чепце, с красным от натуги лицом. — Анна Всеволодовна! Стойте, голубушка, барышня! Куда же вы! Господи помилуй... Анна Всеволодовна! Но девочка словно нарочно бежала ещё быстрее. Босые ноги мелькали по мокрой от росы траве, белое платье развевалось, и в этом полёте, в этом отчаянном, безрассудном бегстве было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. Даша дёрнула меня за рукав, испуганно пискнув: "Ставрогина, дочь хозяйки. Не смотри". Но я не ответил. Не мог отвести взгляда. И тут я догадался, куда она мчится. Девочка добежала до берега пруда, не сбавляя скорости, и с размаху сиганула в воду. Белое платье коснулось глади, намокло, потяжелело, прилипло к ногам. Она стояла по колени в тёмной, мутной воде, повернувшись к берегу, и снова рассмеялась. Громко, победно, с вызовом. Нянька добежала на берега, но остановилась у кромки воды, не решаясь намочить башмаки, охая и ахая металась у пруда. — Помилуйте, Анна Всеволодовна! Маменька ваша с меня три шкуры спустит, если узнает. Вылезайте, застудитесь не дай Бог. Да что же такое делается то! — А вот и не вылезу! — крикнула девочка в ответ, затопав ногами. — Вы меня опять в комнате запрёте! — Так то Варвара Петровна приказала... — Маменька приказала, а Николя высвободил! Да, братец? Она радостно помахала кому-то рукой. Я поднял глаза в сторону усадьбы. В дверях, откуда выбежала девочка, стоял юноша, и я готов был поклясться, что у них было одно лицо на двоих. Та же чернота волос, те же острые скулы, тот же разрез глаз... Только ростом он был повыше. Ленивый, насмешливый, красивый. Я заметил, что Даша тоже невольно смотрит наверх, на этого мальчишку. Он прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди и смотрел вниз, на сестру, с легкой усмешкой. — Николя! — крикнула она ему. — Скажи ей, что меня нельзя запирать! — Нельзя запирать, — лениво повторил мальчик, не меняя позы. — Только ты простудишься. И будешь лекарство пить. Противное. — А вот не простужусь! — Простудишься. — Не простужусь! Она сердито топнула ногой в воде и брызги разлетелись веером, белое платье намокло ещё выше. Нянька всплеснула руками и запричитала с новой силой. Даша вцепилась в мой рукав мой ещё сильнее, ещё отчаяннее, но я чувствовал, как и она выглядывает из-за спины, с легким любопытством наблюдая за сценой в пруду. А девочка вдруг перевела взгляд с брата на меня. И я забыл, как дышать. Она смотрела долго, секунду, две, и прямо в глаза. Я стоял, не в силах ни поклониться, ни опустить глаза, ни убежать. А потом уголки её губ дрогнули, и она улыбнулась. Я не смел улыбнуться в ответ. — Господи Иисусе… — нянька оглянулась по сторонам, заметила нас, стоящих с разинутыми ртами, и замахала руками. — Эй! А ну кыш отсюда! Чего встали?! Не место вам здесь! — Пойдём, — жалобно попросила сестра, утягивая меня прочь за руку. — Не смотри, Ваня. Я послушно последовал за ней, уперев взгляд в землю. За спиной снова раздался смех, радостный и игривый. Я тогда не знал, что Анна Ставрогина боится темноты и спит только с зажженными свечами, что через год она упадёт с лошади и больше никогда не будет ездить верхом, что она не может вышивать, не исколов все пальцы, ненавидит сольфеджио, прячет под подушкой французские любовные романы, обожает лимонные пироги и тайком будет приносить мне кусочек с кухни, лазает по яблоням, чтобы сорвать самый красивый плод и пробирается ночами в спальню брата, от чего у Варвары Петровны всё лицо покрывается пятнами. Я многого тогда не знал. Не знал я тогда, что эта девочка в белом с косичками подрастёт, и будет слушать, как я читаю ей в слух в яблоневом саду у пруда. Особенно любила стихи, хоть их я читал удивительно плохо. Я сидел, прислонившись к стволу дерева, а она лежала в траве, рядом, сложив руки на животе, с закрытыми глазами, и лишь изредка на меня поглядывала. А я запинался на каждой строчке, как последний дурак. — Я приду завтра и тогда ты прочитаешь мне Лермонтова, — сказала она однажды с серьёзным, почти деловым видом, отряхивая подол платья. И она пришла. Не знал, что однажды, на гуляниях, которые мы устроили с позволения хозяйки прямо в сарае, прямо на сеновале, она прокрадётся тайком, сбежав от гувернёра. Все тут же было смутились, головы низко опустили, а она давай просить ещё петь и играть. Анна о чём то горячо шепталась с Дашей и время от времени лукаво поглядывала в мою сторону. Сестрица моя сложила руки на груди и смотрела на неё чуть ли с благоговением. И тут конюх наш заиграл русскую народную, задорную, живую, бабы завыли, запели, а Ставрогина... вдруг пустилась в пляс. Руки в боки, косы в стороны. Неумело, никто не учил, но танцевала и смеялась так, будто никого вокруг и не было. Будто она и не светская барышня, которым только вальс и положен. Даже Даша развеселилась, хлопая в ладоши и улыбаясь. А Даша редко улыбалась. Я не хлопал. Я, крепостной мальчишка, сидел на жёсткой соломе в углу, смотрел на танцующую дочь своих господ и понимал. Я пропал. Не знал я и того, что подерусь с её братом. Подкараулил меня у библиотеки, откуда я выходил со сборником стихов Лермонтова, и вдруг заявил, что я ворую книги. Спросил, для кого ворую, и когда я соврал, что для себя одного, вдруг рассмеялся, будто знал всегда больше, чем говорил. Я развернулся, попытался уйти, что видимо ему особенно не понравилось, и тогда он начал говорить всякие гадости про меня, толкал в спину, требовал смотреть на него, но я не оборачивался и шёл по коридору, прижав книгу к груди. И тут он задел Дашу, не припомню даже уже, что именно, помню лишь как обозвал сестру "крепостной девкой" и мол он уже знает, как использовать её, когда та подрастёт. Не помню, как бил. Помню только, что швырнул книгу на пол и ударил в лицо, сильно, со злости. Он пошатнулся, но устоял. Кажется, не ожидал. Возможно верил, что ему всё можно. Мы сцепились с ним, ударяясь о стены, боролись, разбили зеркало, и вот он повалил меня на пол, прямо на осколки. Признаться, не ожидал, что окажется сильнее. Я пытался вырваться, барахтался, но Николай крепко прижимал меня к полу за ворот рубахи, победно ухмыляясь. И тут появилась она. Сначала я услышал топот каблуков по паркету. Бежала. А потом увидел, как Анна налетела на брата, била по спине, сжав руки в кулаки, но выходило у неё это всё до боли беспомощно, по детски. — Отпусти! Коля, отпусти! Николай, к моему удивлению, отпустил. Встал, небрежно отряхивая брюки, и сказал сестре с лёгкой улыбкой: — Забавная. Даже трогательная. Анна не ответила, но как-то вся нахмурилась, насупилась, поджала губы. Он было протянул руку к её щеке, хотел дотронуться, но она отстранилась, прошептав лишь "не сейчас". А я тогда впервые, лежа на холодном полу, заметил, как странно он на неё смотрел. Будто она и не сестра ему вовсе, а что-то другое, чему я не мог тогда дать название. Я на Дашу никогда так не смотрел. Николай отступил, бросив на меня последний, уничижительный взгляд, и вышел. Анна проводила братом долгим взглядом, но вместо того, чтобы побежать за ним или броситься ко мне, вдруг опустилась на колени и начала собирать зеркало, осколок за осколком. — Глупые мальчишки, — проговорила она больше самой себе, чем мне. Разумеется, меня наказали. Прямо во дворе, всю прислугу согнали, Варвара Петровна приказала смотреть. Николай с разбитой губой тоже пришёл посмотреть. Меня тащили за шиворот, а Анна бежала следом, подобрав пышную юбку и кричала в спину: — Я Ставрогина! Я приказываю! Не смейте трогать! Вы слышите? Её не слышали. Матвей, конюх с добрыми глазами и сильными руками, немного помедлил, тяжело вздохнул и взялся за розги. Не помню, сколько ударов и кричал ли, помню только, что было больно и что оголённая спина покрылась кровью. Помню, как ревела Даша. И когда Анну увели, почти силой, я даже обрадовался. Не хотел, чтобы она меня таким видела. Следующую неделю я провёл в запертом сарае. И ни о чём не жалел. Не знал ещё, что она умеет плакать. Ставрогины не плачут, говорили мне. Но я видел. Она сидела на подоконнике и слезы текли по щекам. Не вытирала, позволяла быть. В руках была маленькая птичка с вывернутым крылом. Мёртвая. Она не рыдала взахлёб, не заламывала руки, но было в её тихом, одиноком плаче что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Заметила меня, в коридоре, с охапкой дров, и грустно улыбнулась. — Она хотела летать, а теперь никогда не сможет, — произнесла Анна. — Маленькая, глупая птичка. Мы похоронили её в саду. Вместе. Не знал, что однажды она прокрадётся ночью в библиотеку и сделает то, о чём я до этого лишь только мечтал день и ночь. Но целовал её с мыслью, что если ад и существует, то я буду вечность стоять в той библиотеке, в ту самую ночь, и буду шагать в эту пропасть снова и снова. Когда мы... Я не знал тогда ничего из этого. Знал только одно: эта девочка меня однажды погубит. И всё равно смотрел. — Иван? Её голос выдернул меня из омута воспоминаний. Я заморгал, будто только проснулся и ещё не до конца понимал, где нахожусь. Та же убогая комната на чердаке, которую снимал почти за даром, потому что никому она была не нужна. И я уже был никому не нужен. Но теперь в ней было что-то другое. Её шаги, её дыхание, запах её духов. Ставрогина. Я смотрел на неё, стоял близко, смотрел и не узнавал. Не девочка в белоснежном с босыми ногами и лентами в косах. Нет, уже не она. Женщина. Молодая, красивая, в тёмном, почти чёрном платье, но красота её была какой-то вымученной, усталой. Черты лица заострились, она словно стала тоньше. Выглядела спокойной, но я видел, как сжимала руки в перчатках. Как смотрела на меня снизу вверх взглядом, в котором читался не то испуг, не то мольба, не то решимость. — Иван, — тихо повторила она. — Что? — Я сказала, что помню. — Я не слышал. — Потому что тихо сказала? — Потому что не захотел. Она поджала губы, как всегда делала, когда что-то расстраивало, опустила взгляд в пол и отвернулась. Я смотрел на её профиль, острый, красивый и совершенно чужой. И ждал. Где-то внизу скрипели половицы, Кириллов бродил по комнате. Ветви дерева за окном царапали окно, колыхаясь на ветру. Пыль танцевала в воздухе. А я и сам не знал, чего хотел: чтобы она ушла и никогда более не возвращалась в мою жизнь, или чтобы осталась в ней навсегда. Наконец, я не выдержал первый и прервал молчание: — Зачем? Она зажмурилась, словно ей стало больно. Словно она в ту секунду боролась сама с собой. — Я просто хотела увидеть тебя... — Нет, — перебил я голосом жёстче, чем хотел бы, но остановиться уже не мог. — Не это. Не сейчас. Я не о том, зачем ты пришла сегодня. — Я не понимаю... — пробормотала Ставрогина. — Зачем ты написала то письмо? — спросил я прямо. Она подняла светлые, серо-голубые глаза и смотрела так, словно боялась и одновременно понимала, что сейчас будет. Видел, как часто она задышала, воздуха не хватало, хоть она и пыталась не показать мне этого. Она теперь многое от меня скрывала. — Так ты знаешь, — ответила она обречённо. — Про письмо. — Знаю, — я горько усмехнулся. Она молчала. Не спросила, как и откуда. Не знала, что её мать вызвала меня к себе один день. Я уж было думал, за поручением, вошёл, низко опустив голову. Но когда молчание затянулось и я решился поднять глаза свои, я понял. Она всё знала. Варвара Петровна не покрылась пятнами, она побелела, как мел. И взгляд её, обычно высокомерный, но всё таки снисходительный, иногда даже жалостливый, был полон ярости и отвращения. В руке сжимала письмо. То самое, которое меня убило. Она принялась зачитывать вслух, громко, с паузами, будто декламировала приговор, а я рушился с каждым её словом. Она читала, а я стоял и слушал, как та девочка, которая смеялась на сеновале и плакала над мёртвой птичкой, выводила строку за строкой. Как она превращала меня в зверя. В насильника. В чудовище, которое домогалось её, преследовало, не давало прохода. Как она боялась выходить из комнаты. Как дрожала при одном моём имени. Варвара Петровна сказала, что уничтожит меня. Но в том не было нужды, я уже был уничтожен и разбит. Тогда и поклялся. Что правду не узнает. Потому что до сих пор думал, что так могу защитить её. Я больше её не видел, знал только, что в ночь перед моим допросом её увезли в пансионат в Петербурге. И надеялся, что больше никогда не увижу вновь. Семь лет молчал, и вот она снова ворвалась в мою жизнь, чтобы разрушить остатки того, что с трудом удалось построить. Она молчала. Стояла, опустив голову, и молчала. Я смотрел на её макушку, на пробор в волосах, на то, как вздрагивают её плечи. Она не плакала. Ставрогины не плачут. Но что-то в ней было, какая-то дрожь, которую она никак не могла унять. — Ты знала? — спросил я. — Что она вызвала меня? Что читала вслух? — Нет, — прошептала она. — Не знала? — Я не думала... — Не думала?! Она резко вскинула голову, когда я повысил голос. Не было слёз, глаза её были сухими, но губы скривились в болезненной судороге. Она вдруг сделала шаг вперёд, ещё ближе ко мне, и схватилась за рукав, будто тонула и я был её единственным шансом на спасение. И затараторила, спешно, на одном выдохе: — Я испугалась! Испугалась, слышишь? Ей доложили, она знала, она уже всё знала! Мать пригрозила запереть меня в монастыре навечно, сказала, что сотрёт меня из жизни, что даже имя моё забудет, а тебя на каторгу, если я не... Я не хотела! Я не знала, как она поступит с тобой. Я думала, что просто... просто меня оставят в покое, а ты, ты будешь жить своей жизнью, и мы никогда не вспомним друг о друге. Я дура! Знаю, что дура, слышишь! Я замер. Каждое слово как удар ножа. Её пальцы сжимали ткань пиджака, крепко, боясь отпустить. Я не отстранился, не вырвался, но и не касался в ответ. Хотелось схватить её за хрупкие плечи, трясти и кричать в лицо всё, что я думал о ней. Но казалось тогда, что если позволю себе дотронутся, то снова пропаду, и в этот раз навсегда. — Не молчи, — сказала она. — Кричи, обвиняй, можешь даже ударить, но не смей молчать. — Кто? — голос мой был до ужаса хриплым. — Ты знаешь, кто сказал? Кто донёс? Она не ответила сразу. Пальцы её, вцепившиеся в рукав, дрогнули, но не разжались. Я смотрел на её лицо, бледное, с заострившимися скулами, с тенями под глазами. — Ты и так знаешь, — сказала она наконец. — Хочу услышать от тебя. Я не знал наверняка. Но догадался. Она вдруг отстранилась, выпустила рукав из рук и как-то беспомощно замотала головой. — Не надо, — прошептала она. — Что не надо? — Заставлять меня вспоминать не надо. — Это твой брат. Он сказал, — не вопрос, приговор. Она не ответила. Просто стояла, зажмурившись и отчаянно мотая головой, и молчала. И это молчание было страшнее любых слов. — Шаги тогда, в библиотеке, — сказал я. — Это был он? Он видел? Всё? Она коротко кивнула, а я вдруг понял, что не хочу знать подробностей. Не хочу слышать, как это случилось, кто именно сказал, какие слова выбирал её брат, как её мать побледнела, когда прочитала. Не хочу знать, плакала ли та девочка, когда строчила те строки. Не хочу знать, трогал ли её брат, потому что иначе мне придётся его убить. Не хочу знать ничего. — Уходите, — сказал я. Она подняла голову. Глаза её были красными, и в них было что-то такое, отчего у меня внутри всё сжалось. — Что? — Уходите, Анна Всеволодовна. — Иван... — Уйди, — повторил я, но голос дрогнул. — Пожалуйста. Я не могу. Не сейчас. Слишком. Она вдруг сделала шаг ко мне. Я отступил. Ещё шаг и я упёрся спиной в стену. Она подошла вплотную. Я чувствовал её дыхание, её запах, её тепло. Запах, который помнил семь лет. Который снился мне по ночам, который я ненавидел и любил одновременно. — Не прогоняй меня, — прошептала она. — Только не сейчас. — Ты просила не молчать. Я не молчу. — А теперь прошу остаться. Она подняла руку и медленно, не отводя взгляда, сняла перчатки, и скинула их рядом на кровать. Я смотрел, как её тонкие, бледные пальцы тянутся к моему лицу. Я не отстранился. Не мог. Они коснулись моей щеки, некогда тёплые, теперь были ледяными, как у покойницы. Я вздрогнул, но не от холода. От воспоминаний. — Не надо, — сказал я, но не отвёл её руку. — Всё уже было, — сказала она. — Всё случилось. Всё в прошлом. Я знаю, что не могу исправить, что ты не можешь простить... — Замолчи. — Я просто хочу... — Замолчи я сказал! — закричал я и схватил её за плечи крепко, чтобы не вырвалась. — Ты не имеешь права! Не имеешь права приходить сюда! Не имеешь права смотреть на меня теперь так, стоять передо мной, касаться меня! После всего, что... когда я... Я не договорил. Слова застряли в горле. Я смотрел на неё, бледную, красивую, чужую и напуганную в моих руках, и внутри поднималось что-то тёмное, давно забытое. Не ненависть и не любовь. Что-то среднее, то, чему нет имени. И я ненавидел себя за эту слабость. За то, что ещё что-то чувствовал. Мы так и стояли, кажется, вечность, в сантиметрах друг от друга, почти задыхаясь. А между нами пропасть длинной в семь лет молчания. И тут внизу послышался голос Кириллова, нарочито громкий, что было странно для человека, который никогда не кричал: — Нет его дома. Когда вернётся не знаю. — Правда? Странно. А мне сказали, что уже давно вернулся. Ну я на секунду только, по делу, более не побеспокою. Я медленно закрыл глаза, всё ещё сжимая её плечи. Второй голос. Этот самый голос, ненавистный мне, притворно вежливый и театральный, я бы узнал из тысячи. И я видел, что Анна тоже его узнала. Пётр Степанович Верховенский заявился.