Глава 2.: Совершенство противоречий

      Виктория снимает костюм, аккуратно складывая его в небольшую дорожную сумку. Слышит едва различимую речь и возню снаружи, но в данный момент ее это не волнует. Она быстро теряет интерес к происходящему, когда на дне дорожной сумки вибрирует телефон. Кто-то очень настойчивый обрывает его последние сутки, и Виктория не испытывает ничего, кроме раздражения. Она знает, кто это. Знает, чьи руки поспособствовали этому хаосу. Но не ответить — значит подписать себе приговор. Не ответить, значит признать поражение. Дуться не в ее правилах, но даже она, будучи супером, понимает: она не всесильна. И если Войт захочет слить ее, поводов будет предостаточно.       — Мисс Стиллвелл, — отвечает, прислонив мобильный к уху.       — Дорогая, — раздается в динамике, — что ты там делаешь? Операция закончилась ровно семь дней назад. Мы все уладили. Возвращайся в башню.        Так вот как это называется?       — Мисс Стиллвелл, вы имеете хоть малейшее представление о том, что здесь происходит? Эти люди продолжают умирать. Болезнь не отступила. А ваше чудо-лекарство не помогает.       — Виктория, знаю, ты расстроена. Но что ты собираешься делать там? Жить в трущобах? Ты же понимаешь, что ничего не изменишь?       Виктория втягивает воздух через нос. Этот ее снисходительный тон и манера говорить с ней, будто она ребенок, раздражает.       — Если я спасу хотя бы одну жизнь, значит все это не напрасно.       — Возвращайся сей...       Резким движением она сбрасывает звонок, жмет на боковую кнопку, отправляя смартфон в оффлайн. Достает пару ватных спонжей, пропитывает их мицеллярной водой, смывая макияж. Здесь все это ни к чему. Здесь нет камер. Нет интернета. Нет ничего от цивилизации. Засуха, болезнь и голод. Виктория собирает волосы в высокий пучок, надевает широкие штаны на резинке и свободного кроя тунику. На ногах — вьетнамки, на запястье — простые часы. Сейчас она ничем не выделяется. Простой человек в непростом месте.       — У них даже антисептика нет, — говорит переводчик, и по совместительству гид. — Так уж вышло, что их деревня оказалась в эпицентре международного скандала. Сильные мира сего не желают отдавать столь плодородные земли кучке аборигенов. Я понимаю, вы здесь ненадолго, ведь жить в таких условиях невозможно и...       — Кевин, эти люди живут здесь с рождения, — Виктория отрывает кусок плотной марли, складывая в несколько слоев. — Если оставить их сейчас, они погибнут.       — Почему ты осталась? — мужчина снимает очки, протирая запотевшие окуляры краем растянутой футболки. — Семерка уехала. Даже этот, — Кевинх мурит брови, пытаясь вспомнить чудаковатого супера, —Иезекииль, кажется. Вот уж и правда странный тип. Знаешь, тут развернулось целое представление: операторы, звукорежиссеры, грузовые машины с провиантом. Ха-хах, даже лэптопы всем подарили. Только вот они тут никому не нужны. Здесь даже вышек нет.       Виктроия не отвечает. Осторожно промакивает зарубцевавшуюся кожу антисептиком. Пары йода и спирта витают в воздухе. Она меняет повязку на руке мальчика, говорит, что он большой молодец, хоть малец не понимает ни слова. Зато его мать, сложив руки в молитвенном жесте, благодарит за оказанную помощь. После обработки ран, она сует в руки ребенка плитку молочного шоколада и большой апельсин. Ребенок пищит от радости и, кажется, позабыв о больной руке, прижимается к ней. Виктория улыбается, осторожно поглаживая ребенка по спине, а внутри звенящая пустота. Голова раскалывается, мысли путаются.       — Дети к тебе тянутся, — заключает Кевин, стоит аборигенам покинуть палатку. — Так почему ты еще здесь?       — Наверное, потому что не могу поступить иначе. — Виктория смотрит на свои руки, еще влажные от раствора. — Не могу, потому что мне жаль этих людей.       Кевин курит прямо в палатке, и вишневый дым, тонкой струйкой тянущийся вверх, горечью оседает в горле.       Или ей только кажется?       — Знаешь, — произносит он, затягиваясь, — когда я впервые тебя увидел, понял, что ты там лишняя. Я имею в виду в семерке.       — Что ж, — Виктория поджимает губы, — всегда приятно услышать конструктивную критику.       — Это комплимент, вообще-то. Ты на них совсем не похожа. Змеи и лизоблюды, у которых искры алчности так и плещутся на дне пустых глаз. Может, поэтому он считает тебя особенной.       — Он?       — Думаю, мы оба понимаем о ком идет речь.       С наступлением ночи она покидает лагерь, не спеша следуя к морю. Здесь оно бездонное и черное. Теплое, как парное молоко, и манящее, как его глаза. Вьетнамки у нее в руках, подают на горячий, еще не успевший остыть, песок. Виктория скидывает с себя одежду, оставаясь в черном белье. Цепляет пальцами резинку трусиков, хочет снять и их, но потом передумывает. Переминается с ноги на ногу, кусает губы, будто чувствует приближение бури, окидывает взглядом пустующий темный берег, отметая тревожные мысли.       — Да к черту!       Заходит в водную гладь, вдыхает глубже и ныряет с головой. Вода теплая, обволакивает, успокаивает, отгоняя ненужные мысли. Когда воздуха в легких не остается, она всплывает на поверхность, часто дышит, хватая ртом воздух.       — Ты забыла дорогу домой? — интересуется супер, сцепив руки за спиной. — Пришлось надавить на отдел поиска, чтобы они сообщили мне твои координаты.       Виктория не отвечает. Выходит из воды, не заботясь о внешнем виде. Присаживается на корточки, собирая одежду и так же молча поднимается, натягивая на себя тунику. Сухая ткань липнет к влажному телу, создавая дискомфорт. Она чувствует его тяжелый взгляд, и он становится предвестником апокалипсиса. Между ними повисает напряженное, наэлектризованное молчание.       — Не вижу смысла торчать здесь без элементарных средств гигиены. — Хоумлендер пытается шутить, но получается не очень. Она молчит. Даже не смотрит, чем немало выводит его из себя. На лице ни одной эмоции. Чуть припухшие веки. Она не так давно плакала, и от этого ему не по себе. Супер медленно выдыхает. Она разворачивается, идет в сторону лагеря, так и не произнеся ни слова.       — Долго еще будешь играть в молчанку? — супер идет следом.       Желание схватить ее и встряхнуть как следует неуклонно растет.        — Знаешь, игнорировать меня не лучшая идея. Ты же знаешь, я могу спалить все к чертям, — супер видит, как она останавливается, и резко добавляет. — Но ради тебя не стану. Вместо этого я предлагаю полет под луной и вкусный ужин. Я попросил шеф-повара приготовить твою любимую пастус курицей.       У нее в животе странное чувство: приятное и тянущее. Оно наполняет тело, оседая на кончиках пальцев.       — Виктория, — Хоумлендер хватает ее за руку, разворачивает к себе, встречается с волнующей бездной ее глаз. Дыхание сбивается. Ему больноот ее взгляда. Вики выглядит нездоровой. Всегда цветущая и румяная, теперь она бесцветная и бледная. Джон выдыхает, ослабляя хватку. Чувство вины съедает его изнутри, и это тяжелое молчание между ними, как контрольный в голову.       — Идем домой.       В башне тихо. Джон не выпускает ее из рук ни на минуту с тех пор, как они покинули Африку. Прижимает к себе, смотрит прямо. Сейчас в нем борются два настроения: первое — наорать и встряхнуть ее как следует, чтобы в следующий раз не заставляла его нервничать и срываться на все, что движется. Супер предусмотрительно обходит зал для сбора семерки, чтобы она не увидела погром. И второе — прижать к себе так крепко, чтобы затрещали кости. Завернуть в теплый плед, зацеловать лицо, губы, руки и..       ... любить ее всей душой и телом.       — Поешь или сначала примешь душ?       Хоумлендер нехотя ставит ее на ноги. Сейчас, в полной тишине и спокойной обстановке, он кажется ей таким заботливым и добрым.       — Приму душ, — она обхватывает себя руками. Все же полет на сверхзвуковой скорости для нее сродни пытке. Не потому что некомфортно, больно или наносит физический урон. Нет. Ей элементарно холодно. А еще она не понимает зачем он привел в ее в свой пентхаус. Она вполне могла бы привести себя в порядок в своем номере.        Хоумлендер мягко подталкивает ее вперед к небольшой лестнице, где они оказываются в едва освещенном коридоре. Супер опускает матовую металлическую ручку и толкает дверь, что ведет в ванную комнату громадных размеров, приглашая ее войти.       — Душ и ванна в твоем распоряжении, — Джон уходит на несколько минут, за которые Виктория успевает пройтись по ванной комнате, бездумно притрагиваясь к дорогой мебели.       — Переоденься, — вернувшись, Хоумлендер протягивает ей сверток насыщенного пурпурного цвета.       — Это не моя одежда.       — Это мой подарок. Я взял на себя смелость выбрать для тебя ночной комплект. Тебе идут такие оттенки, и я подумал...Ох, просто возьми.       Виктория принимает одежду, после чего, плетется в душевую кабину. Слышит, как Джон уходит, и только после этого скидывает вещи прямо на пол. Настроив нужную температуру, заходит в квадрат стеклянной кабины, ощущая, как теплые струи ударяют в голову, стекают по телу, а после воронкой стекают в слив. Не без удивления отмечает, что на полках стоят ее баночки. Новые. Полностью запечатанные.       — И когда ты успел? — она произносит это тихо, знает, он ее слышит.       — Я надеялся, что заберу тебя раньше, но ты упрямей, чем я думал.       — А как ты узнал, чем именно я пользуюсь? Рылся в моих вещах? —Виктория улыбнулась, представив эту картину.       — Делегировал это Эшли. Ужин будет готов через минуту. Но ты не торопись.       Душевая наполняется запахами сливочного геля и шампуня с ароматом персика. Джон вдыхает глубже, закатывая глаза. Запах любимой женщины дурманит, разжигая воображение, однако на секс супер не рассчитывает. Он не мудак. Понимает, сейчас это неуместно.       Виктория делает воду горячее, смывает воздушную пену, глубоко вдыхает тягучий пар и, выключив душ, тянется за полотенцем. Приводит себя в порядок: мажет тело сливочным гелем, сушит волосы — длинные, густые, блестящие. Подводит губы мягким персиковым карандашом, красит ресницы в один слой, похлопывает фиолетовым спонжем по лицу — пряча синячки под глазами. Надевает трусики, затем сорочку, что доходит до середины бедра, пальцами касается гладкой ткани пурпурного халата. Затягивает широкий атласный пояс на талии, глядя в отражение. Там совсем другой человек. Не тот, что был до этого.       Она выходит в темный коридор, где светом служит тусклый свет ажурных бра на стене. Неторопливо спускается и застывает, увидев супера с бутылкой вина в руках. Он не пьет. Виктория точно знает. Но сейчас ее волнует не это, а то, как он открывает бутылку: большим пальцем давит на деревянную пробку, проталкивая внутрь.       — Оригинальный способ открыть бутылку. — она обходит сервированный стол, садясь на высокий стул. — Мы что-то празднуем?       — Твое возвращение, — Хоумлендер наполняет кристально чистый бокал насыщенно-бордовой жидкостью и протигивает Виктории. —Хорошее вино тебе не повредит. Бегло окидывает ее взглядом, борясь с собственными демонами.       — Тебе нравится?       — Красивый комплект, — она принимает бокал, делает небольшой глоток, перекатывая на языке терпкий нектар. — Спасибо.       После ужина они располагаются на диване. Виктория поджимает под себя ноги, медленно прокручивая бокал в руке. Локтем упирается в спинку кремовой кожи, глядя на супера.       — Так, зачем ты пришел за мной?       Хоумлендер смеется: коротко, низко, и этот звук вытворяет какие-то странные штуки с ее сердцем. Она смотрит на него и видит совершенно другого, незнакомого ей человека. Конечно, он прежний никуда не делся, но... этот его порыв вводит в заблуждение.       — Кажется, тебе хватит вина, — супер двигается ближе, забирая полупустой бокал из ее рук.       — Я не пьяна, и ты это знаешь.       Приблизиться к ней было ошибкой. Где-то внутри рождается нечто новое.       Потребность.       Потребность коснуться ее.       Ощутить.       Прижаться.       Попробовать.       Он смотрит на медово-оранжевые всполохи в ее глазах, где горячий мед плавит раскаленный металл. Джон поддается ближе, настолько, что с легкостью касается кончиком носа ее разгоряченной щеки. Растворяется в ней. Вдыхает глубже ставший родным запах. Хоумлендер одержим тем, как она пахнет. Всегда была рядом, но сейчас иначе. Губы находят друг друга, вызывая обоюдную дрожь. Супер захватывает ее губы голодно, жадно, ненасытно так, что сердце заходится в груди.       — Я люблю тебя, — жарко шепчет в ее губы. — Я люблю тебя....