16 ноября 1868 года все спокойно;

             — Это очень печально, дорогой, — произнесла Мэри Энн Дизраэли, суетясь над своим чаем. Она двигала чашку так и этак, чтобы цветочный фарфор симпатично смотрелся на салфетке. Когда, наконец, чашка встала как надо, миссис Дизраэли вновь обратилась к нему с сочувственным взглядом. — Близким членам семьи всегда тяжело расставаться. Я полагаю. Я единственная дочь в семье, — добавила она шутливо. — Пей свой чай.       Джейкоб поглядел в цветочную фарфоровую чашку. Затем опустил взгляд вниз, где Дезмонд сидел у его стула и неотрывно наблюдал, словно ждал, когда Джейкоб помрет и он сможет забрать пару его костей. В доме Дизраэли его заставили снять шляпу и пальто, но его ботинки пережили измаранные голубями крыши, грязь Ламбета и навозные дороги Сити, так что чище он себя не чувствовал. Особенно в этом доме, где все было такое светлое и, казалось, блестело на солнце. Стул, обшитый голубым ситцем с узором в стиле рококо, заставлял его ощущать себя на приеме у королевы.       — Я просто не понимаю, зачем надо расставаться, — пожаловался Джейкоб, пробуя чай и отставляя его с вежливой гримасой. — Мы были вместе всю жизнь. Мы родились почти в одно и то же время, и она никогда, никогда не жаловалась. А тут на берегу появился какой-то мужчина, беседа с которым вызывает только зевоту, и она бежит за ним не куда-то, а в Индию!       — Ну, давай разберем по порядку все тобою сказанное, — доброжелательно сказала миссис Дизраэли, пододвигая к нему тарелку бисквитов. — Тебе не нравится этот мужчина?       — Он… — Джейкоб скривил губы. — Хороший.       — Он плохо относится к твоей сестре?       — Он поклоняется ей, — сказал Джейкоб, не без раздражения вспоминая, как Генри совершенно терял все из виду, когда в поле зрения появлялась Иви. — И пусть бы только попробовал обращаться с ней плохо. Она стала бы первой, кто задал бы ему взбучку. Я — вторым.       Миссис Дизраэли глубокомысленно кивнула.       — Ты очень заботишься о благополучии своей сестры. Это похвально. Как ты думаешь, она уезжает, потому что твоя опека или твое присутствие до смерти ей надоели?       Он уставился на нее в недоуменном изумлении, пораженный тем, что она произнесла это как ни в чем не бывало.       — Нет! Мы ладим.       — Точно?       — Точно.       — А она знает, как ты отзываешься об ее избранном?       Джейкоб закатил глаза.       — Знает, — сказал он. — Ей не обидно.       — Хорошо! — воскликнула миссис Дизраэли, мягко хлопнув ладонями в белых перчатках. — Мы отбрасываем вариант, что целая жизнь с тобой надоела ей, и это прекрасно, потому что я была бы очень огорчена за тебя. Если вы ладите и ты уважаешь ее мужчину, тогда почему, по-твоему, она уезжает?       — Наверное, потому что он уезжает.       — Хм. Значит, уезжает, потому хочет быть с этим мужчиной? Или потому, что разделяет его принципы?       — И то, и другое? — предположил Джейкоб. — Я не знаю.       — Потому что это очень важно, мой мальчик, — сказала миссис Дизраэли, помешивая свой чай. — Любить мужчину, быть с мужчиной и поддерживать принципы своего мужчины — это разные вещи, и иногда они сочетаются, а иногда нет, но для женщины может быть достаточно только одной из них, чтобы последовать за мужем куда угодно. Таким образом, что бы ни подтолкнуло твою сестру к такому решению, тебе нужно принять, что этого будет достаточно.       — А как же я? — развел руками Джейкоб. — Как же мои принципы?       — Вы — семья. Должно быть, это покажется странным, однако прислушайся к моей мудрости. Иногда оставить самого близкого человека легче, чем того, с кем мы только познакомились или кого только полюбили. Расставание — знак огромного доверия и огромной любви, чего многие позволить себе не могут.       Джейкоб искренне считал, что это — чушь. Но ему также искренне нравилась миссис Дизраэли, поэтому он придержал свое мнение при себе.       — Хорошо, но я не понимаю, к чему такие жертвы, когда мы все можем остаться там, где мы есть, и быть счастливы.       — Видимо, не все могут быть счастливы там, где они есть, — важно заметила миссис Дизраэли. — Похоже, это относится к мужчине твоей сестры.       — Кому важно его счастье? — Джейкоб обратил этот вопрос к потолку, чтобы не получить здравомыслящего ответа, но миссис Дизраэли наивно ответила ему все равно:       — Твоей сестре, конечно. Не будь глупым.       Джейкоб вздохнул.       — А тебе важно счастье твоей сестры, — продолжила миссис Дизраэли. — Поэтому ты ее отпустишь.       — Мое счастье важно кому-нибудь? — иронично поинтересовался Джейкоб.       — О, Джейкоб. Позволь предположить: ты младший?       — А это здесь при чем? — спросил Джейкоб, незаметно кормя Дезмонда бисквитом.       — Судя по тому, что ты говоришь, у меня создается впечатление, что в вашей жизни большая часть ответственности всегда лежала на твоей сестре. И хотя тебе не терпится доказать окружающим, что ты способен справляться сам по себе, ты все равно чувствуешь внутреннюю потребность в ее поддержке и страх в отсутствии таковой. О, не стоит смотреть на меня так, дорогой. Я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть!       Не для того, чтобы обидеть? Хороша наивная старушка! Она точно знала, куда бьет, и точно знала, как это больно. Этой ее мудрости Джейкоб мог поверить.       — Ну, я ранен, — заявил Джейкоб. — Во-первых, потому, что мне столько же дела до мнения окружающих, сколько Дезмонду — до политики вашего мужа. А во-вторых, потому, что мы с Иви одинаковые. Мы понимаем друг друга с полуслова. Никто больше не умеет по-настоящему веселиться, как мы. А теперь она просто — уходит. С мужчиной, который не знает, что такое веселье.       — Очевидно, веселье не в приоритете в ее жизни.       — Очевидно, — проворчал Джейкоб, злобно кроша бисквит.       — Ты боишься остаться один.       — Я прекрасно справляюсь один.       — Справляться одному и желать быть одному — разные вещи, Джейкоб.       Он молча смел крошки со стола. Дезмонд погнался за ними.       — Какие у вас были отношения с отцом? — невинно спросила миссис Дизраэли.       Джейкоб предупреждающе выставил ладонь.       — Ну уж нет, леди. Дальше этой черты вы не зайдете.       — Как скажешь, — она отхлебнула чаю. — Так или иначе, я думаю, что тебе следует поговорить с твоей сестрой, а не со мной, хотя ты знаешь, что мое ухо всегда открыто для твоих упрямых жалоб.       — Вы — сама любезность, миссис Дизраэли, — искренне сказал Джейкоб.       Он оставил ее допивать чай со смущенной служанкой, а сам без кареты отправился в Вестминстер, где временно — до своего ближайшего отъезда в Кент — проживал Чарли. Если и было что-то общее между двумя Чарли, за исключением их одинаково чудаковатых знакомств, так это их склонность к вечерним прогулкам в поисках всего самого плохого, и каково было удивление Джейкоба, когда он впервые встретил Чарли вечером в Сент-Джеймсском парке, наблюдающего за ухаживаниями старой проститутки и нищего. «Понаблюдайте внимательно за их движениями, и вы многое поймете, молодой человек», — говорил Дарвин, казалось, совершенно равнодушный ко всему противному и отталкивающему.       — Один очень уважаемый человек однажды сказал мне, что моя форма носа ставит под удар нашу возможную дружбу, — сказал Чарли, когда Джейкоб присоединился к нему на Пэлл-Мелл. — Боюсь показаться вам столь же чудным, но с вашим лицом сегодня определенно что-то не так, Джейкоб, друг мой.       Джейкоб рассказал ему о своем несчастье, пока Дарвин захаживал из одного магазина в другой, ритмично постукивая тростью. Он примерял разные шляпы и вертелся перед зеркалом, как щеголь, хотя явно уделял внимание не всей своей фигуре, а единственно только шляпам.       — Понимаю, понимаю, — говорил он, когда Джейкоб подал ему цилиндр, переданный, в свою очередь, владельцем магазина. — Индия так далеко! Переплыть целый океан, повидать целую Африку, чтобы в конце концов оказаться в этой очаровательно экзотичной Индии. Вы много слышали об Индии?       — Вы не помогаете, — сказал Джейкоб. — Нет, только не это, — произнес он, когда продавец притащил на смену цилиндру боливар.       Дарвин с тоской посмотрел на уносимый боливар.       Они вышли из магазина в ясный и солнечный Лондон. Вокруг звучали разговоры прохожих, из ближайшего парка доносились звуки трубы и хора. Где-то раздавался детский смех. Хорошо одетые дети хорошо одетых родителей сопровождали взрослых в открытые повсюду магазины и лавки. Конное движение было таким обильным, что горожане едва могли перебежать дорогу, не испачкавшись в навозе и не оказавшись сбитыми. Маленькие газетчики призывали купить свежий номер «Пэлл-Мелл газетт».       — Семья — это очень важная категория во всем животном мире, — сказал Чарли. — Как вы думаете, почему?       — Э-э… взаимопомощь?       — Ха! Отчасти вы правы. Наши родственные связи сильно влияют на то, будем ли мы помогать другим или нет. Если это наш сородич, тот, кто хранит наши генетические данные, способные передаваться потомству, мы ему, конечно, поможем быстрее, чем какому-нибудь Джону, которому очень надо три пенни на выпивку. Мы защищаем наших кровных родственников, чтобы передавать дальше гены.       — То есть я не хочу, чтобы моя сестра уезжала в Индию, потому что охраняю ее гены?       — Вот скажите, мой юный друг, вы собираетесь иметь потомство?       — В смысле, детей? Пока что не кажется хорошей идеей.       — Ну, вы к этому еще придете. Дело в том, что ваше желание сохранить копии генов вашей сестры будет сильнее, если сами вы осознаете себя как генетически непродуктивный тип…       — Смотрите, еще шляпы, — сказал Джейкоб. — Давайте зайдем.       — О, замечательно! Много ли вам известно о родоплеменных отношениях? Понимаете ли, в культуре…       В конце концов Чарли приобрел себе котелок, и Джейкоб проводил его к Королевскому колледжу в Стрэнде. Неподалеку по железной дороге как раз проезжал поезд, и Джейкоб, скрепя сердце и на самом деле совершенно не представляя, что говорить и как решать нерешаемый вопрос, осмелился вернуться и поговорить с Иви. Он шел между вагонами, походя приветствуя Грачей, остановившихся здесь по делу, но, когда добрался до их с Иви вагонов, обнаружил, что кресло, в котором обычно отдыхала Иви, пустовало. Ее стол был аккуратно убран, а постель — заправлена. Уродливый папоротник беззаботно цвел, раскинув повсюду свои лапы и царапая Джейкоба прямо по лицу, когда он проходил мимо.       — Не ненавидь меня, — требовательно сказал он цветку. — Мне тоже плохо.       В вагоне-кухне он, к собственному разочарованию, столкнулся с Генри. Джейкоб попытался его обойти, но они с Генри неловко выбирали одну и ту же сторону.       — Ты что, хочешь поговорить? — прищурившись, спросил Джейкоб, махнув рукой на эту дурацкую пантомиму.       Генри посмотрел на него несколько осторожно и озадаченно.       — Ты в порядке, Джейкоб?       — Нет, — веско ответил Джейкоб. — Если ты не заметил, я в ссоре с сестрой.       Генри, казалось, был искренне удивлен, на его лице показалось понимающее сочувствие.       — Я думал, вы помирились.       — Да, но это было до того, как она сказала мне, что собирается уехать в Индию.       Джейкоб обошел его, но с неохотой. Генри не заслужил этого гнева, этих жалоб. Он не был виноват в том, что Джейкоб плохо справлялся со своими собственными чувствами.       — Извини, — донеслось ему вслед.       Джейкоб остановился и вздохнул, не оборачиваясь.       — За что ты извиняешься? Это ее решение, и она имеет на него полное право. Хотя это не значит, что оно должно мне нравиться.       — Оно далось нелегко и ей, — сказал Генри.       Джейкоб повернул голову и посмотрел на него. Будь проклят Генри за то, что всегда был так искренне добр. Злиться на него было все равно, что злиться на толпу нищих голодных детей.       — В этом городе нет ничего моего, — сказал ему Джейкоб. — Здесь все — наше. Твое, мое и Иви. И я не хочу, чтобы все это было только моим.       Генри молчал некоторое время, прежде чем мягко произнес:       — Ты всегда производил на меня впечатление человека, которому лучше одному, Джейкоб.       — Это распространенное заблуждение.       — Тебе нужно поговорить с Иви.       — Ну, как видишь, ее здесь нет. Так что увидимся когда-нибудь потом, когда она здесь появится, — Джейкоб небрежно отсалютовал ему и, выйдя из вагона, неловко спрыгнул на землю. Разговор оставил у него кислый привкус во рту, как всегда, когда он был честнее, чем хотел, и в этой честности обнаруживал в себе то, чего не хотел.       Он проследил взглядом за удаляющимся поездом, а затем зацепился шэнбяо за крышу ближайшего здания и подтянулся.       Мыслей о том, чем можно заняться, в голове у него не было. Никаких дел он не искал, и, словно назло, они появлялись именно тогда. На одной из улочек Стрэнда, где собралась толпа народу и окружила констеблей, он едва не наступил на бедного Арти, такого непримечательно маленького среди высоких дам и мужчин.       — Мистер Фрай, — сказал он, поднимая голову и придерживая котелок, — вы как раз вовремя. Полицейские согласились пропустить мистера Реймонда на место преступления. Еще одно ужасающее дело!       — Хм, — Джейкоб осмотрел толпу и тело, лежащее чуть дальше на асфальте. — Пожалуй, сегодня я пас. Все твое, малыш. И не позволяй Генри писать так, будто это он сам разгадал все эти преступления. Скажи, пусть добавит в сюжет помощника.       Он щелкнул Арти по котелку, но тот поправил шляпу и даже не нахмурился, внимательно глядя на Джейкоба снизу вверх.       — Что-то случилось? — спросил он просто, с всесильной и прямолинейной детской проницательностью. Джейкоб не представлял себе, что ему можно о чем-то солгать, — любому ребенку вообще.       — Ты скоро уедешь с родителями обратно в Шотландию, так ведь? — Арти кивнул. — А как насчет твоих братьев и сестер по детству?       — Я буду по ним скучать, — ответил Арти. — И много о них думать. Может быть, когда я вырасту и вернусь сюда один, я попытаюсь найти их. Но мне многое надо сделать: закончить школу, потом получить еще образование, работать… я буду писать свои книги. Так что, хотя я буду вспоминать о них, я буду занят полезными делами. А они — своими полезными делами.       — Но разве это не грустно — взрослеть вдали от них?       — Конечно, — согласился Арти. — Но я уже многое повидал, мистер Фрай, и уверенно могу вам сказать: мир всегда очень грустный. Только в нем есть и хорошее. Наверное — я не знаю как, но, когда я представляю себе, что уезжаю, мне так кажется, — я буду чувствовать даже облегчение, что мои братья и сестры остаются здесь. Это значит, что когда-нибудь я смогу вернуться в Лондон к кому-то.       Джейкоб улыбнулся.       — Ты не по годам развит, Арти. Справляешься с проблемами гораздо лучше любого взрослого. Особенно непутевого мистера Фрая.       — Вы действительно не очень умны, судя по некоторым вашим решениям в наших расследованиях, — заметил Арти. — Но вы хороший.       — Как это любезно с твоей стороны, маленький грубиян.       — Арти, пойдем скорее, пока… — из толпы к ним протиснулся Генри Реймонд. — О, мистер Фрай. И вы здесь, прекрасно. Слышали об этом невероятном преступлении?       — Слышал, Генри. У меня сегодня выходной. И мне сообщили, что мои дедуктивные навыки ужасны.       — Оставляют желать лучшего, — согласился Арти.       — Арти… — с укором произнес Генри.       — Удачи вам двоим. Присматривай за мальчиком, Генри, иначе я тебя из-под земли достану. И заплати ему больше нескольких пенни!       Он принялся бродить сначала по улицам, а потом по крышам и в какой-то момент обнаружил себя посреди Трафальгарской площади, где проходил какой-то активный и шумный женский пикет, привлекающий много внимания. Некая дама, вероятно, организаторша, обратилась к нему с просьбой править повозкой, пока она будет держать плакат. Джейкоб согласился. Он провез ее во главе процессии в десять карет по Стрэнду до церкви Сент-Мэри-ле-Стрэнд, помог придержать нескольких особенно рьяных джентльменов, возмущенных происходящим, в результате чего познакомился с еще одним из немногих присутствующих мужчин-помощников, Томасом Стедом, который снимал перед ним шляпу, параллельно утыкивая ногой с кареты какого-то возмущенного молодчика. Кроме того, в толпе обнаружилась мисс Найтингейл, и Джейкоб успел обсудить с ней некоторые дела относительно медицины в Ламбете. Впоследствии дама, привлекшая его ко всей этой потрясающей неразберихе, представилась как Жозефина Батлер. Она произвела на него крайне приятное впечатление, и, когда спустя пару часов появились констебли и начали постепенно разгонять толпу, Джейкоб получил от нее приглашение в Ливерпуль и в свою очередь пообещал расписаться во всех бумагах, которые она ему когда-либо предложит в связи со своей социально-политической деятельностью. В конце концов он посадил мисс Найтингейл в карету Грачей, которая должна была отвезти ее обратно в Ламбет, а сам отправился дальше бессмысленно бродить по улицам.       Наткнувшись на оживленный паб, он остановился. В голову ему пришла идея выпить, и он счел ее крайне удачной, но веселая обстановка внутри не обрадовала его. Он понял, что хотел тишины. Поэтому он купил бутылку вина и вышел, думая о тех местах, где мог бы распить ее.       В конце концов он отправился в одно из своих любимых мест, о которых никому не рассказывал, — к железной дороге у станции Виктория в Вестминстере. Между проезжающими поездами там было очень спокойно, и, хотя станция находилась не так далеко, городской шум оттуда каким-то чудом не добирался. Вокруг росли цветы, кустарники и густая трава, почему-то пробившиеся даже сквозь грубый щебень и железную кладку рельсов, никак не убиваемые осенним холодом. Тень вокзала хорошо укрывала от солнца, пропуская лишь несколько лучей здесь и там. Маленький лондонский рай для заблудыг.       Джейкоб расправился с тремя четвертями бутылки, когда Иви нашла его. Она прислонилась плечом к той же вывеске, у которой он сидел на земле, и появилась в его поле зрения, как облачко, тихо плывущее по небу.       — Как ты нашла меня? Это мое тайное место, — сказал он, приятно и тяжело разморенный вином.       — Ты плох в тайнах, — пожала плечами Иви.       — Однажды я увидел здесь пьяницу. Он лежал прямо там, где я сейчас сижу. Он спал. Я посмотрел на него, такого умиротворенного и беззаботного, и очень ясно подумал, что хочу оказаться на его месте. И вот я здесь.       — Мечты сбываются, — мягко сказала Иви и наклонилась, чтобы взять его за руку. — Надеюсь, ты достаточно насладился пейзажем. Наш поезд скоро прибудет. Я бы хотела поговорить с тобой.       — Какое совпадение, — удивился Джейкоб, поднимаясь с ее помощью. — Я как раз собирался с тобой поговорить. Так что, надеюсь, это будет зафиксировано протоколом, и ты не скажешь потом, что делала всю работу одна.       Иви, улыбаясь, покачала головой и успокаивающе похлопала его по плечу.       Вскоре действительно появился их поезд. Он загудел и только слегка приветственно замедлился, чтобы они успели зацепиться и заскочить внутрь. От постоянного покачивания у Джейкоба быстро заболела голова, и он устало плюхнулся на софу, пока Иви усаживалась в свое любимое кресло возле этого ужасного папоротника.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила она.       — Плохо, — ответил он, никак не в силах остановить покачивание поезда одной лишь мыслью и проклиная то, что этой головной боли было недостаточно, чтобы припугнуть его трезвость. — Ты еще не передумала уезжать в Индию?       — Нет. И не передумаю.       — Очень зря. Я считаю, тебе нужно лучше беречь свои гены для потомства.       — Звучит как очень неправильно понятая мысль Чарли.       — Что ж, это она и есть.       Иви помолчала, глядя на него. Он не смотрел, но чувствовал на себе ее взгляд.       — Я уезжаю, потому что знаю, что с тобой все будет в порядке, Джейкоб. Твое место здесь, а я хочу быть с Генри. Я верю в то, во что верит он, и считаю хорошим делом помочь ему. Твое место здесь, — повторила она. — В Лондоне.       — Твое тоже.       — Нет. Это было весело, но я могу найти себе место где угодно. А ты нашел в Лондоне то, что всегда искал, — веселье, роскошь и значимость.       «И что я значу без тебя?» — подумал он грустно и со страхом.       — А как же все эти тайники ассасинов? Загадки мудрецов? В Лондоне куча тайн. Если ты уедешь, — он почти угрожал, — я и пальцем не пошевелю, чтобы найти хоть одну.       Губы Иви дрогнули, как будто она сдерживала улыбку.       — В Индии, знаешь ли, есть свое Братство. И тайн там не меньше. Ты когда-нибудь задумывался о том, что в мире огромное разнообразие культур? Хотя тебя это, наверное, слишком пугает, — поддразнила она. — Ты же мальчик из Кроули. Поэтому ты и не интересуешься тайнами поколений ассасинов. Это настолько больше тебя…       — Это настолько занудно, — перебил Джейкоб, — что я начинаю зевать при одной только мысли. — Он демонстративно зевнул и указал на себя пальцем. — Видишь?       Теперь Иви откровенно усмехалась.       — Я вижу, что в голове у тебя слишком мало места для памяти предков.       — Не уезжай, — сказал он. — Мне будет одиноко, но это не главное. Главное, что мне будет скучно. Ты знаешь, как плохо я справляюсь со скукой.       Это последнее и единственное, что он мог ей сказать. Он не мог умолять — потому что не имел права умолять ее не делать того, чего она хотела. Он бы возненавидел себя на всю жизнь. Он был не такой человек. Но он очень хотел, чтобы она осталась.       Улыбка постепенно сошла с лица Иви.       — Джейкоб…       — Ладно, я понял…       — Нет, послушай меня, — сказала Иви резко. — Извини.       Он удивленно замолк и уставился на нее.       — Извини меня, — продолжила она, — за то, что всегда позволяла тебе оставаться в тени. Всегда разрешала всем считать, что я главная, что я умнее и лучше тебя. Так и есть, но мне не следовало гордиться этим. Мне никогда не было дела до того, как воспринимают нас окружающие, и я не смогла бы исправить это, даже если бы вернулась в прошлое. Поэтому мне жаль, и я прошу прощения.       — Хватит, — он раздраженно отмахнулся. — Дело не в том, что я не могу быть без тебя. Я просто несчастлив. Мы всегда были вместе. С кем я буду ссориться без тебя? Кто будет ходить со мной на дела? — Джейкоб развел руками. — Никого, кроме тебя, нет. Все это, то, чего мы добились, без тебя не имеет смысла.       Иви смотрела на него мягко.       — Это не так, Джейкоб. Если ты не видишь смысла, это не значит, что его нет. Тебе просто нужно подождать, и ты увидишь, что даже без меня у тебя есть все.       Она поднялась с кресла и присела рядом с ним на софу, положив руку ему на плечо. Он сгорбился.       — Это навсегда? — спросил он, медленно и смиренно понимая, что бесполезно было переубеждать ее. Будущее одиночество все еще с трудом укладывалось у него в голове. Оно казалось огромным и непреодолимым, как океан. Как расстояние, которое разделит их.       — Я могу приезжать иногда. И ты тоже.       — В Индию? Ни за что. Там вообще есть язык?       Иви вздохнула.       — Знаешь, я думаю, все дело в том, что ты одинок. Хорошая пара могла бы поднять тебе настроение — и уровень образования, что важно. Ты, конечно, никогда не гонялся за юбками в Кроули, но неужели даже в Лондоне не нашлось никого тебе по сердцу?       Джейкоб ковырял шов на штанах. Легкий страх и какое-то неприятное мрачное настроение полностью обволакивали его.       Иви нахмурилась.       — Или?.. — произнесла она.       — Не думаю, что мне кто-нибудь нужен.       — Кто-то был? — она выглядела так, словно сама эта мысль полностью переменила весь ее мир, и она, такая умная, уже перебирала в голове факт за фактом.       — Помнишь, Максвелл Рот прислал письмо?       Иви резко посмотрела на него и медленно произнесла:       — Максвелл Рот. Тот самый.       — Итак, я пришел к нему, — продолжил Джейкоб. — И знаешь, что он сделал? Он угостил меня портвейном. Сказал мне, что я очаровательный и что ему нравится, как я работаю. Пошел со мной на дело и дал устроить парочку взрывов. Руководил мной. И он знал, как повеселиться.       — Он… — Иви не договорила. Она плохо сдерживала гнев.       — Он поцеловал меня, когда я вонзил в него клинок, — сказал Джейкоб.       — Он сделал что? Ублюдок!..       Джейкоб посмеялся. Иви не смеялась. Она смотрела на него пораженно, и он впервые подумал о том, что она ничего не знала — совсем ничего. Каким он казался ей теперь?       — А потом появилась Перл, — сказал он, закрывая глаза. — И знаешь, что она сделала? Угостила меня шампанским. Сказала мне, что я очаровательный. Руководила мной и сказала, что я могу устроить шум. И умела повеселиться.       Джейкоб говорил это и хорошо понимал, каким выглядел дураком. Каким был дураком. Каким дураком оставался. Самое страшное — он оставался дураком.       Он ни капли с тех пор не изменился и боялся этого.       — Знаешь, они правда мне нравились, — сказал он Иви, потому что его сестра — единственная, кому он когда-либо осмелится рассказать. И единственная, кому он хотел это доверить. — Сами по себе, какие они есть. Когда я понял это… это отвратительно. Не уверен, что мне теперь вообще может нравиться кто-нибудь.       Иви крепко обняла его, и он уныло упал ей на грудь. Поерзав, она прижалась к краю софы, и он полулежал на ней, успокаивая свою головную и душевную боль. Рассказывать об этом было так же неприятно, как и вспоминать. Зато тогда — тогда все было очень приятным, неправильно, некрасиво и пугающе приятным.       — Это не значит, что ты всю жизнь будешь один, — через некоторое время сказала Иви. — Может быть, ты заведешь детей.       — Ха! — сказал Джейкоб. — У нас и так целая орава беспризорников. — Он внимательно отнесся к этой мысли. Представил себя, представил детей. Кого-нибудь особенно несчастного, чью жизнь он мог бы сделать лучше. — Из меня вышел бы ужасный отец.       — Может быть. Но ты был бы хорошим братом.       Эта мысль тронула его сильнее, чем он ожидал, и — неожиданно, неконтролируемо — его губы дрогнули, а глаза зажгло. Он мог только радоваться, что Иви не видела его лица.       Так их и застал Генри. Он вошел молча, почти бесшумно, и опустился в кресло напротив софы.       — Тебе обязательно возвращаться? — спросил его Джейкоб. — У тебя там семья?       — У меня нет семьи кроме тебя и твоей сестры, — ответил Генри, наклонился и неощутимо легко опустил руку ему на колено. — Но у меня есть народ, с которым я хочу быть и который нуждается в моей помощи. Наверное, это прозвучит эгоистично, но, должно быть, это большое облегчение — уехать, зная, что где-то остается и живет часть тебя.       — Да, чертовски эгоистично, Генри. Спасибо.       Генри улыбнулся.       — Ты можешь поехать с нами, если хочешь, Джейкоб.       — В Индию? — недоверчиво спросил Джейкоб дрожащим голосом. — И что, есть слонов?       — Никто не ест слонов, идиот, — сказала Иви.       — Я вам не верю, — он начал плакать. Не имело смысла стыдиться слез или скрывать их — эти двое уже видели его плачущим и, вероятно, никогда этого не забудут. Но он все равно прикрыл глаза рукой из-за какого-то не поддающегося объяснению стыда перед ними и перед самим собой.       Иви обнимала его крепче и как будто бы нежнее. Прикосновение Генри было теплым и заземляющим на его колене. Он давно не знал такой близости ни с кем, даже с семьей. В какой-то момент ему послышался тихий всхлип Иви над ухом.       Так ей и надо.