Part 2. Blood & Roses. Chapter 30. When the Levee Breaks

      Pov Adeline Rosier.       Темные коридоры подземелья были пропитаны запахом сырости и древних заклинаний. Мы с Клаусом шли следом за Давиной, чьи пальцы скользили по стенам, оставляя за собой слабый голубоватый след.       — Ты уверена, что это сработает? — спросил Клаус, его голос звучал резко в тишине подземелья. Давина даже не обернулась.       — Нет. Но это единственный шанс, — говорит она. Я перевела взгляд на Клауса. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня — резкие линии, сжатые челюсти, глаза, полные холодной ярости.       — Твой отец действительно знает, как убить её? — спрашиваю я.       — Если Далия наша тетушка, то Майкл ее знал, — пробормотал он. — и сможет найти слабое место. Это ведь Майкл, он в этих делах профессионал.       — М-да, деремово наверно все время быть тобой, — говорит Давина и я усмехаюсь. Пока Клаус подняв брови смотрит, как ведьма идет вперед.       — О Господи, я обожаю Кола, — смеюсь я и иду за Клэр. — Если бы не он я бы не подружилась с тобой.       — Тобой быть наверно тоже деремово, — говорит Давина и теперь смеется Клаус. — Ты все время практически с ним. Если тебя держат в заложниках, скажи мне и я помогу тебе. Не представляю кого-либо, кто был бы готов быть с ним добровольно столько времени. — Мы остановились перед массивной дверью, покрытой рунами. Давина провела рукой по поверхности нашептывая заклинание, и замки щёлкнули один за другим. — Готовы? — она посмотрела на нас. Клаус кивнул. Дверь со скрипом открылась, и перед нами предстал Майкл.       Он сидел на каменном блоке, его руки были скованы цепями, но в его глазах не было ни страха, ни покорности. Только холодная, бездонная ненависть.       — Сынок, — его голос звучал как скрежет стали. — Пришёл просить помощи у папочки?       Клаус не дрогнул.       — Далия жива, а также появилась ведьма, которая твердит, что она наша сестра, ее зовут Фрея, — медленно говорит ог.       — Ты лжёшь. — Майкл медленно поднялся, цепи звякнули.       — Она держит Фрею под контролем. Охотится на… — гибрид замолк на мгновение, — на Хоуп.       — Хоуп? — Глаза Майкла вспыхнули.       — Моя дочь, — прошипел Клаус. Майкл замер, затем разразился хриплым смехом.       — Так вот почему ты здесь! — догадывается он.       Клаус положил руку на моё плечо, предупреждающе сжав, когда я хотела дернутся.       — Как убить её? — спрашивает он.       Майкл медленно улыбнулся.       — Есть один клинок, — говорит Майкл. — Но чтобы это подействовало нужно, чтобы она была без сил.       — Что это значит? — Давина нахмурилась.       — Есть места, — прошептал Майкл. — Где магия умирает. Где даже такая, как она, будет беспомощна.       — Где? — Клаус и я переглянулись.       — Освободи меня, и я помогу вам, если Фрея действительно жива и ее отняла Далия, — начинает Майкл. — Я должен отомстить.       Клаус замер, его пальцы впились в мое плечо так, что я едва сдержала вздох боли. В его глазах бушевала буря — недоверие, ненависть, но и… надежда.       — Ты думаешь, я настолько глуп? — его голос был низким, опасным.       — Ты пришел ко мне, сынок. Значит, других вариантов у тебя нет. — Майкл усмехнулся, звон цепей прозвучал, как зловещий аккомпанемент.       Давина переступила с ноги на ногу, ее пальцы нервно перебирали складки платья.       — Мы не можем его освободить, — прошептала она. — Он слишком опасен и мой браслет больше не удерживает его.       Но я видела, как Клаус сжимает кулаки. Он ненавидел Майкла. Ненавидел всей душой. Но Хоуп…       — Если он попытается предать нас, я сам разорву его на куски, — холодно сказал Клаус. — Но если он прав насчет клинка…       Майкл наклонился вперед, его глаза сверкали в полумраке: — Я знаю, где он. И знаю, как заманить Далию в ловушку. Если моя дочь жива и Эстер дала ее Далии, я должен отомстить этим двум шлюхам.       Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был плохой план. Очень плохой.       — Ник, — тихо сказала я. — Мы не можем доверять ему.       Он повернулся ко мне, и в его взгляде было что-то почти… отчаянное.       — А у нас есть выбор? — Спрашивает он.       — Я могу наложить заклятие. Если он попытается нас предать… — Давина вздохнула и подняла руку.       — О, милая, ты думаешь, твои детские заклинания удержат меня? — Майкл засмеялся.       — Нет, — спокойно ответила Давина. — Но они сделают так, что ты захочешь себя убить. Есть множество артефактов знаешь ли.       — Хорошо. Договорились. — Майкл медленно кивнул.       Клаус посмотрел на Давину, и та, стиснув зубы, начала шептать заклинание. Руны на цепях вспыхнули красным, затем потухли. Цепи упали на пол с глухим звоном. Майкл выпрямился, потянулся, как хищник, долго спавший в клетке.       — Теперь, — его голос был мягким, как лезвие ножа, — пойдемте. У нас есть ведьма, которую нужно убить.       Я почувствовала, как сердце бешено колотится в груди. Это было безумие. Но безумие — это то, в чем мы всегда находимся.

***

      Туман висел в воздухе, как вязкое заклятие, сотканное самой Далией. Земля под ногами дышала смертью, и даже древние деревья шептали на языке ведьм, предвещая беду. Мы стояли в круге, пульсирующем остатками магии, где Клаус и Майкл последовали за призрачной надеждой одолеть Далию в одиночку — и попались в её капкан.       Она исчезла так же быстро, как и появилась, но не с пустыми руками — Нож, единственное оружие против неё, теперь был у уничтожен И теперь — единственный шанс хоть как-то переломить ход битвы.       — Мы потеряли его, — с горечью прошептала Фрея, сжимая руку Элайджи. — У нас больше нет шанса.       Клаус не ответил. Он стоял, как высеченный из камня, смотря на отца. Тот был изранен, упрямо стоял на ногах, но силы покидали его.       — Это всё ты, — выдохнул Майкл, хрипя. — Всегда ты. Ты и твоя жажда силы. — Клаус шагнул к нему, и в его руке сверкнул кол из белого дуба. Я чувствовала, как Ребекка напряглась рядом со мной. Она знала. Мы все знали. — Предательство в твоей крови, юнец, — проговорил Майкл с холодной усмешкой.       Клаус резко прижал его к каменной стене. Конец кола упёрся в грудь Майкла, и тот едва заметно поморщился. В глазах Ника пылал огонь боли и решимости.       — Нет, я не родился таким, — выдохнул он, голос дрожал, но руки были железными. — Ты борешься ради неё. Ради Фреи, дочери, которую едва знал. — Майкл промолчал. — А меня ты долгое время считал своим сыном, пока не пришло разочарование, откровение о предательстве, — продолжал Клаус, голос крепчал. — Было время, когда тебе нужно было лишь быть мне отцом, но даже тогда ты презирал меня, не так ли? — Я чувствовала, как с его глаз, хоть он и стоял спиной ко мне, катятся слёзы. Его дыхание рвалось в клочья. Он не мог больше сдерживать боль. — Я хочу знать, почему?       Майкл молчал. Затем тихо, почти равнодушно произнёс: — Не знаю. Просто так вышло.       Слова обрушились на Клауса, как удар. Он на миг опустил голову, но руки не дрогнули.       — Это твои последние слова? — спросил он. Слишком спокойно. Слишком тихо.       Майкл перевёл взгляд на Фрею. И впервые — впервые в его глазах было что-то похожее на раскаяние.       — Фрея, — позвал он. — Мне так жаль. — Слёзы катились по её щекам. Ребекка стиснула мою руку, и я почувствовала хруст костей, но не двигалась. — Я люблю тебя, — сказал Майкл. И тут же… Клаус вонзил кол в его сердце.       Крик Фреи разорвал тишину. Ребекка вцепилась в мою руку до боли, захлёбываясь в рыданиях. Элайджа не отвёл взгляда от брата. А Ник… он стоял, глядя в лицо отцу, пока тот оседал на землю, унося с собой свою ненависть, своё раскаяние, и слишком запоздалую любовь.       Кровь на его руке блестела в свете луны. Но Клаус не дрогнул. Он сделал то, что должен был. Чтобы спасти нас. Чтобы спасти Хоуп. Чтобы, наконец, вырваться из плена прошлого.       Я медленно отпустила руку Ребекки, когда её пальцы ослабли. Фрея рыдала, согнувшись у тела отца, и даже Элайджа выглядел так, будто впервые за века не знает, что сказать. Я шагнула вперёд.       Ник стоял, будто окаменев, не в силах сдвинуться с места. Ветер трепал его пальто, багровые пятна на его руке уже начинали темнеть, застывая, словно следы на самой его душе. Его лицо было бледным, как мрамор, но губы сжаты в тонкую, едва заметно дрожащую линию. Он не плакал, больше — нет. Всё уже было пролито. Всё, что осталось — это тишина и тяжесть поступка.       — Ник, — тихо позвала я его, но он не отозвался. — Клаус.       Я подошла ближе, почти касаясь его плеча, и только тогда он медленно повернул ко мне голову. Его глаза были потускневшими, в них больше не было ярости. Только усталость. Такая глубокая, как будто он прошёл сквозь века за одну ночь.       — Он… он должен был знать, — сказал он глухо. — Хоть один раз. Что я не чудовище.       — Он знал, — ответила я, и голос мой дрогнул. — Просто слишком поздно.       Я коснулась его руки — той, что всё ещё сжимала кол. Медленно, не торопясь, я положила ладонь поверх его пальцев. Он не отстранился. Мы стояли так, молча, в окружении разрушенного круга, среди обломков прошлого и ускользающего будущего.       — Ты сделал то, что он никогда бы не смог, — сказала я, глядя ему в глаза. — Ты защитил свою семью. Даже ту, что тебя ненавидела. Даже тех, кто бросал тебя, проклинал… — я сделала вдох. — Он умер, не поняв, кем ты стал. Но мы — знаем. Я знаю.       Ник отвёл взгляд, и я почувствовала, как его пальцы слабо сжали мои.       — Я убил своего отца, — прошептал он. — Своими руками. Ради дочери, которую он даже не хотел признать.       — И именно в этом твоя сила, — прошептала я. — Ты не он. Ты никогда не был. Ты сильнее. Глубже. Ты способен любить, даже когда это больно. Даже когда это разрушает тебя.       Он тяжело выдохнул, затем выронил кол. Дерево из белого дуба упало к его ногам, как обрубок проклятой истории, который спешит взять Элайджа. Я обняла его, притянув к себе, позволив ему уткнуться лбом в моё плечо. Он был холоден, как ночь, но я не отступила.       — Всё изменится, — сказала я. — Потому что теперь ты не один. Я здесь. Мы здесь. Ради Хоуп. Ради будущего, которого ты достоин.       Он не ответил, но его рука обвила мою талию, стиснув чуть крепче, будто он боялся, что если отпустит — исчезну. И пусть мир рушится, пусть ведьмы плетут свои проклятия, пусть тьма тянется за нашими спинами — но сейчас, здесь, я знала одно: Никлаус Майклсон сломал цепи прошлого. И я буду рядом, чтобы он больше никогда не остался в этом одиночестве.

***

      Тишина в комнате была густой, как дым после пожара. Я налила бурбон в два стакана. Первый протянула Клаусу. Он взял его, не глядя, пальцы сжали хрусталь так, что казалось, стекло вот-вот треснет. Мы не говорили. Не надо было.       Где-то за стенами этого дома ещё тлели угли прошедшего сражения. Где-то Элайджа, наверное, в ярости проклинал имя брата, который убил Джию. А здесь — только тишина. Я пригубила бурбон. Огонь прокатился по горлу, но даже это не разогнало холод, засевший внутри.       — Ты знал, что она найдёт её? — спросила я наконец. Клаус не ответил сразу. Его взгляд был прикован к камину, где языки пламени лизали чёрное нутро очага.       — Я надеялся, что она попытается, — прохрипел он.       Голос его звучал так, будто сквозь зубы прошли тонны песка. Я сжала стакан.       — Ты снова всех оттолкнул. Даже Элайджу, — говорю я.       — Ты все еще здесь, — Клаус усмехнулся. Беззвучно. Безрадостно. — Лучше пусть они меня ненавидят, чем станут мишенью.       Он поднёс бурбон к губам, выпил залпом, будто это вода, а не яд, который лишь глушит боль, но не лечит её. Я смотрела на него. На резкую линию скул, на тень в глазах, на ту ненависть, которую он всегда носил в себе, как доспехи. И вдруг поняла, что он не просто отталкивал их. Он готовился. К чему-то худшему. Я протянула руку, положила ладонь на его плечо. Мускулы под пальцами были напряжены, как струны.       — Ты можешь не доверять другим… — прошептала я. — Но я здесь, — Клаус на мгновение замер. — Я буду рядом, любовь моя, — говорю я идентично ему. — Чтобы ты не задумал. Кого бы не убил, я готова быть рядом с тобой и подавать тебе, чертовы, колья, чтобы ты убивал своих врагов, если будет нужно сама их убью, но прошу тебя не закрывайся и от меня, потому что это единственное, что сделает мне больно.       Клаус медленно повернул голову. Его глаза, обычно полные яда и насмешки, сейчас были… пусты. Как выжженная земля после битвы.       — Ты не понимаешь, что говоришь, — прошипел он.       — Понимаю, — отрицаю я. Он резко встал, стакан грохнулся о каминную полку, бурбон растекся по камню, как кровь.       — Нет. Ты думаешь, это игра? Что я просто… злюсь? — Он засмеялся, и этот звук резанул по нервам. — Я планирую сжечь весь этот проклятый город, Аделин. И всех, кто в нем.       Я тоже поднялась. Между нами теперь было только полшага.       — Тогда дай мне бензин, — сказала я просто. — Или спички, хотя лучше зажигалку мы все же в двадцать первом веке.       Его дыхание стало резким.       — Почему? — это уже не было вопросом. Это был рык. — Почему ты не боишься? Почему не убегаешь, как они все? Моя семья, готова отвернутся от меня. Те, с кем я был больше тысячелетия, но ты знаешь меня всего два-три года и упорно остаешься рядом.       Я шагнула ближе.       — Потому что ты — мой выбор, — говорю я. — Мой, осознанный, сумасшедший, истеричный выбор. Понимаешь? Ты — мой выбор.       — Даже если я стану монстром? — Он замер.       — Ты уже монстр. Ты был монстром в моей истории, когда я только встретила тебя. Ты был врагом всех моих друзей, но когда я тонула, только ты мог становиться для меня спасательным кругом. — я подняла руку, коснулась его щеки.       Его пальцы впились в мои бёдра, притянули меня так близко, что я почувствовала, как бьётся его сердце — яростно, неистово.       — Я разрушу тебя, — прошептал он.       — Попробуй, — я приподняла подбородок.       Его губы обожгли мои, как огонь, как бурбон, как всё, что было между нами — боль, ярость, что-то ещё, чему мы оба боялись дать имя. Когда мы разошлись, его лоб прижался к моему.       — Ты дура, — сказал он беззлобно. — Маленькая, безрассудная дура.       — Соглашусь, я признаю, что мне всегда нравились парни постарше, но тысяча лет, немного перебор, — говорю я. — Черт, Никлаус Майклсон, ты педофил? Тебе не стыдно доводить малолетку.       — Аделин, ты невозможна, — смеется он. — За тысячу лет, никто еще не называл меня педофилом.       — О, любовь моя, я еще во многом буду у тебя первой, — смеюсь я. Клаус все еще держал меня в своих объятиях, его дыхание постепенно выравнивалось. — Ты действительно собираешься сжечь город? — спросила я, не отодвигаясь.       — Возможно. Но, учитывая, что ты уже потребовала зажигалку, мне придется пересмотреть план. — Он усмехнулся, и в этот раз в его глазах появилось что-то живое — не ярость, не холод, а… развлечение.       — О, так ты передумал? Или просто боишься, что я сделаю это лучше тебя? — Я приподняла бровь. Он резко притянул меня еще ближе, так что наши губы почти соприкоснулись.       — Я ничего не передумал. Просто теперь у меня есть кое-что ценное в этом городе. — Говорит он. Сердце бешено стукнуло в груди.       — Это комплимент? — Спрашиваю я.       — Это угроза, — прошептал он, но в его голосе не было жесткости. Я рассмеялась.       — Значит, я теперь твой заложник? — внимательно смотря на него спрашиваю я.       — Ты сама выбрала эту роль, — вскинув брови говорит он.       — Ну что ж, — я провела пальцами по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под моим прикосновением. — Тогда, пожалуйста, не забывай кормить своего заложника. И бурбоном поить. И целовать иногда. Нет, не иногда, целуй меня в каждый миг, когда ты можешь это сделать. Возможно, твои поцелуи, это мой кислород.       Он молчал, но в его глазах проскользнуло что-то, от чего всё внутри сжалось. Как будто моя просьба задела нечто слишком личное, слишком ранимое, то, что он привык прятать глубже всех своих планов, злости и страха. Его рука поднялась, коснулась моего лица — осторожно, с той бережностью, о которой он сам, возможно, не догадывался.       — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу верить, что заслуживаю это, — выдохнул он. — Тебя. Твой кислород. Твои чертовы дерзкие слова.       — Так поверь, — ответила я. — Или я просто останусь рядом, пока ты сам не начнешь дышать.       Клаус снова поцеловал меня, и на этот раз в этом было не отчаяние, не попытка утащить нас обоих в пучину боли — а что-то другое. Почти благодарность. Почти надежда. Я прижалась к нему, чувствуя, как тает тот самый лёд, который не смог растопить даже бурбон.       Мы стояли так в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня в камине, и ни один из нас не произнёс больше ни слова. Потому что всё было сказано. Потому что иногда любовь — это не цветы и клятвы. Это стоять рядом, когда другой готов сжечь мир. И, если нужно, держать его за руку, пока он идёт сквозь пепел.       Он вдохнул глубоко, как будто что-то внутри наконец позволило ему дышать.       — Пошли спать, — пробормотал он, уткнувшись лбом мне в шею. — Пока я не передумал и не решил всё-таки устроить маленький апокалипсис.       — Устрой мне сначала завтрак в постель, а потом уже говори про апокалипсис, — я хмыкнула. — Хотя, если ты не умеешь готовить, можем начать с простого — кофе. Ну или просто со сна.       Он коротко засмеялся, на этот раз искренне, с тем хриплым теплом, от которого внутри всё начинало светиться.       — Спать, значит? — Его голос был низким и спокойным. — Любовь моя, с тобой это слово звучит слишком невинно.       — Я обещаю быть очень приличной. Ну, первые десять минут, — усмехнулась я, отступая, но не разрывая прикосновения.       — Пять. — Он подхватил меня на руки и, не отпуская, понёс к лестнице. — Максимум.       — Ты слишком щедр, Никлаус, — шепчу я, прижимаясь к нему. — Слишком.       И если даже ночь не принесла покоя, если даже в снах нам являлся пепел войны и кровь на руках, в этих руках, в этом взгляде, в этом доме… было нечто похожее на дом. Пускай даже для двух чудовищ.       Где-то вдалеке, за стенами особняка, город продолжал жить своей жизнью — враги строили козни, бывшие друзья копили обиды, а мир все еще ждал, когда Клаус Майклсон обрушит на него свой гнев.       Но в этот момент, в свете камина, под звуки дождя за окном, он был здесь. Со мной.       И, возможно, этого было достаточно.