Часть 51

Голос У Вана оставался ровным, но каждая его фраза ложилась на зал тяжёлым грузом. — Шэнь Цинцю, ты действительно был рабом клана Цю? Шэнь Цинцю приподнял голову. — Да. По залу пробежала волна шёпота. У Юэ Цинъюаня дёрнулся угол челюсти, Лю Цингэ незаметно сжал кулаки, а взгляд Ци Цинци, обычно острый и уверенный, едва заметно дрогнул. Вэй Цинвэй сморщил лицо, будто пытаясь осознать услышанное. На противоположной стороне зала ученики Хуаньхуа обменялись торжествующими ухмылками — самодовольство струилось от них почти осязаемо. У Ван продолжил: — Сколько времени ты жил с ними? — Три года. Шёпот усилился, а выражение У Вана осталось непроницаемым. — И правда ли, что ты был обручён с Цю Хайтан? — Да. Цю Хайтан судорожно сжала край рукава, её лицо побледнело до мелового оттенка. У Ван обменялся быстрым взглядом с У Чэнем и Старым главой дворца, прежде чем задать следующий вопрос — резче, чем прежде: — И ты действительно устроил резню в клане Цю? Тишина стала удушающей. Воздух будто сгустился, каждый взгляд пронзал стоящего на коленях Шэнь Цинцю. Его тёмные, распущенные волосы падали на лицо, скрывая выражение. Он молчал так долго, что напряжение в зале стало невыносимым. И лишь спустя мучительные секунды его губы дрогнули. — Да. Всплеск эмоций разорвал тишину. В зале поднялся ропот, восклицания, приглушённые выкрики. Цю Хайтан побледнела ещё сильнее, руки её заметно дрожали. Владыки Цан Цюна напряглись: кулаки Юэ Цинъюаня побелели от силы сжатия, Лю Цингэ сжал зубы так, что заиграли скулы, а Ци Цинци выглядела так, будто у неё выбили почву из-под ног. Ученики Хуаньхуа смотрели на всё это с наглой, самодовольной уверенностью. У Ван поднял руку, жёстко обрывая шум, и вновь повернулся к Шэнь Цинцю. — Они были твоими благодетелями, — его тон наполнился укором. — Почему ты совершил столь чудовищное деяние? — Пф— Низкий смешок прорезал напряжение — тихий, лишённый радости звук, от которого у части присутствующих по спине пробежал холодок. Сначала — лишь слабый, едва слышный смешок. Потом он рос, становясь горьким, пустым, искривлённым, полным боли. Шэнь Цинцю поднял лицо. Его губы изогнулись в нечто, что нельзя было назвать ни улыбкой, ни гримасой — призрак того и другого. Глаза, блестевшие от несдержанных слёз, горели чем-то тёмным, сырым, обнажённым. Брови У Вана сошлись в хмурой линии. — Почему ты смеёшься? Маленькая Хозяйка Дворца вцепилась в руку Ло Бинхэ, раздражённо скривившись. — Какая наглость! Он смеётся, хотя его грехи уже доказаны. Цин Ваньюэ, едва заметно прижимаясь к другой руке Ло Бинхэ, поспешно закивала. — Быть таким жестоким и не испытывать ни капли раскаяния… Разве он не должен хотя бы притвориться, что сожалеет? Ло Бинхэ молчал. Лишь лёгкая тень раздражения промелькнула на его лице от их слов. Но взгляда со Шэнь Цинцю он не отводил ни на мгновение. Смех Шэнь Цинцю стих, и когда он заговорил, голос его был сорванным: — Эти ублюдки это заслужили. Раздались возгласы. Возмущённые крики. Кто-то даже прикрыл рот ладонью в ужасе. Лишь У Ван слегка сузил глаза: — Объяснись. Пальцы Шэнь Цинцю сжались в кулаки на его бёдрах. Он глубоко вдохнул, грудь вздымалась и опадала под тяжестью старых призраков, давивших ему на рёбра. И затем, под беспощадной силой Пилюли Чистого Сердца, он заговорил. — Человеком, который купил меня, был не Цю Вэньшань, глава семьи. Это был его сын, Цю Цзянло, — начал он. Голос звучал ровно, но под ним кипело — ярость, отвращение, боль. — Он купил меня не из милосердия. Он сделал это, чтобы наказать меня. За то, что я, жалкий раб, осмелился бросить ему вызов и задеть его гордость. — Его ногти впились в ладони. — Я убил одного из его коней, чтобы спасти другого мальчишку-раба. И за это он забрал меня себе. Юэ Цинъюань дёрнулся при этих словах, и Му Цинфан, заметив это, положил ему руку на плечо в немом вопросе, но старший лишь едва заметно покачал головой. У Ван и У Чэнь обменялись быстрым взглядом, но не вмешались. Шэнь Цинцю продолжил, голос дрожал где-то между злостью и мукой. — В тот же день, как я переступил через порог поместья, он сломал мне ноги. — Он выдохнул, словно это всё ещё болело. — Меня заперли в сарае на неделю без еды, били, пока от кожи почти ничего не осталось. — Цю Цзянло был… творческим человеком. Он позволил словам повиснуть в воздухе, наблюдая, как их тяжесть давит на слушающих. А затем, с кривой, горькой усмешкой, продолжил. — Он был садистом, — произнёс Шэнь Цинцю, голос его был тих, но каждое слово звенело, как лезвие. — Его методы пыток были рассчитаны на максимум страданий… и на то, чтобы он мог получать от них удовольствие. Он не просто наказывал рабов за неповиновение — он играл с ними. Растягивал боль — и физическую, и психологическую. Пальцы Шэнь Цинцю дёрнулись, царапнув пол. Ногти впились в ладони. — Он заставлял меня вести себя как животное, — продолжил он. — Ползать на четвереньках. Есть с пола. Реагировать только на свист или команды. Стоило сопротивляться — наказание становилось жёстче. Он давал мне видимость выбора: два варианта наказания… одинаково мучительные. Заставлял меня самому выбирать, как именно мне будет больно. Так он внушал, что страдание неизбежно. — Цю Цзянло любил делать меня параноиком. Говорил, что накажет, но не говорил — когда. Или как. Дни ожидания ломали меня хуже побоев. А когда наказание всё же начиналось… измотанный страхом, я воспринимал каждую боль острее. По щекам Шэнь Цинцю потекли слёзы — тихие, упрямые. Но взгляд его оставался мертвенно холодным. — Он превращал наказания в забаву. В жестокие игры. — На губах появилась кривая тень усмешки. — Он мог положить нож на стол и сказать, что я смогу уйти, если сумею его схватить… и при этом привязать мне руки так, чтобы я не мог дотянуться. — Или вместо того чтобы просто утопить меня, Цю Цзянло связывал и раз за разом погружал в воду — на несколько секунд, ровно настолько, чтобы вызвать животный страх… но не смерть. Он наслаждался отчаянием. Лица людей вокруг побледнели. Некоторые отвели глаза. Шэнь Цинцю понизил голос: — Он прижимал к коже раскалённый металл… а затем сразу же поливал холодной водой. Нервы сходили с ума, боль растягивалась бесконечно. Заставлял принимать мучительные позы — подвешивал за запястья так, чтобы суставы не выворачивались, но всё тело медленно вспыхивало огнём от натяжения. Его дыхание стало неровным. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, воспоминания впивались в сознание, как когти. — Он никогда не делал глубоких порезов, — сказал он хрипло. — Только тонкие, поверхностные. В чувствительных местах — на внутренней стороне бёдер, между пальцами, вдоль рёбер. Острая, точечная боль… но достаточная, чтобы я оставался в сознании. Он наносил раны, но не позволял их обрабатывать. Дождался бы инфекции — а когда я умолял о лечении, смеялся… и давал ровно столько помощи, чтобы я не умер. Кто-то в толпе сдавленно зашёлся рвотным спазмом. Но Шэнь Цинцю не остановился. Его дыхание сорвалось. Горло жгло. — Он заставлял меня… причинять боль самому себе. По залу прокатился вздох — короткий, пронзительный, будто общий нерв дрогнул. — Он заставлял меня… вредить самому себе, — выдавил Шэнь Цинцю. — Заставлял выбирать: порезать собственную кожу… или получить наказание хуже. Заставлял говорить вещи — мерзкие, отвратительные вещи — о себе. А если я хоть на мгновение медлил, он избивал меня, пока я не повторял всё, что он хотел. Шэнь Цинцю зло скривил губы, голос стал пустым, как пустая скорлупа: — «Режь себя, или я сделаю хуже.» — «Скажи, что ты ничтожество. Скажи, что ты хуже грязи.» Плечи его дрожали, но он продолжал, словно цеплялся за слова из последней силы. — А через год… — дыхание сорвалось. — Он… он начал… Вырвался странный, рваный звук — смесь всхлипа и выдоха. Но он всё равно заставил себя произнести: — Он меня… изнасиловал. Зал замер — мертвенно, беззвучно. Кто-то из толпы дернулся, сдавленно сглотнув подступившую тошноту. Другие побледнели до синевы. Руки Цю Хайтан сжались на рукавах, затем она закрыла рот ладонями, глаза распахнулись в ужасе. — Ему нравилось слушать… как я кричу, — голос Шэнь Цинцю дрожал, был хриплым, сорванным. — Нравилось, что никто мне не поможет. Он поднял взгляд на У Вана. Глаза покраснели, по щекам текли дорожки слёз. В ушах стучала кровь, в горле стоял ком. Он чувствовал на себе их взгляды — шокированные, испуганные, полные жалости или неверия. — Он делал это снова. И снова. И снова, — почти шёпотом. — Пока я… постоянно не кровоточил. Пока боль не стала постоянной, привычной. Теперь в зале не было ни шёпота, ни вздоха. Только тяжёлое, безысходное молчание. — Цю Цзянло был настолько извращён, — тихо произнёс он, — что страдание было для него не наказанием, а развлечением. Он не просто причинял боль. Он… творил её. И все в поместье — от младших слуг до родственников — охотно присоединялись. Голова Шэнь Цинцю опустилась. Слёзы падали на пол тихими, едва слышными каплями. — Он сделал из меня… не человека, — прошептал он, едва слышно. — Он забрал всё. И ждал, чтобы я был благодарен. Никто не говорил. Тишина тянулась, вязкая, мертвая, рвущая воздух. И только один звук нарушил её — сдавленный всхлип где-то в толпе. Маленький, но оглушительный. Шэнь Цинцю не поднял головы. В этом не было нужды. Впервые за всю жизнь… он чувствовал себя несвязанным. Тяжёлое молчание всё ещё затопляло зал. Казалось, признание Шэнь Цинцю вытянуло из воздуха кислород. Каждый присутствующий чувствовал, как побелели пальцы, как дрожат колени. Пиковые лорды Цан Цюна стояли недвижимо, словно окаменевшие. Их взгляды — смесь ужаса, ярости и отчаяния. Осознание, что их старший боевой брат — надменный, холодный, строптивый Шэнь Цинцю — прошёл через такое… выворачивало их изнутри. Юэ Цинъюань закрыл глаза. Руки его были сжаты так сильно, что ногти прорвали кожу ладоней. Он дышал медленно, намеренно, словно боролся с бурей из вины, скорби и бессильной ярости, которая грозила разорвать его на части. Как он мог оставить его? Почему не вернулся раньше? Насколько бесполезным нужно быть, чтобы допустить такое? Тяжесть собственных ошибок давила на его плечи горой, сердце трескалось под её весом. Лю Цингэ стоял неподвижно, пальцы на кулаках побелели. Его будто бросило в холод — колени подкашивались от одной мысли о том, что пережил его боевой брат. В животе свернулась тугая, гнилая спираль. Он хотел двигаться, хотел что-то сделать — хоть что-нибудь. Но тело не слушалось. Мысли путались, снова и снова возвращаясь к одному: образ упрямого, гордого Шэнь Цинцю, который терпел всё это в одиночку. Годы. Без спасения. Шан Цинхуа замер, будто окаменел. Половина лица была закрыта рукой, пальцы вцепились в лоб. Он смотрел в пол, не в силах поднять взгляд. Под кожей ползло неприятное, липкое ощущение — не только от услышанного, но и от чудовищного количества… смущения. Слушать, как Шэнь Цинцю вынужден оголять самые страшные раны перед переполненным залом, было настолько неловко, что Шан искренне хотел провалиться сквозь пол. …Мои соболезнования, Шэнь-шисюн… Ци Цинци выглядела потрясённой — ни намёка на привычную суровость. Вэй Цинвэй сжимал свои рукава так, будто мог порвать ткань. Му Цинфану пришлось опереться на его плечо, иначе ноги просто отказали бы. Никто из них не мог пошевелиться. Никто не смел говорить. Старый глава Хуаньхуа побледнел до цвета старой бумаги, губы сжались в тонкую линию, пальцы заметно дрожали. Ученики Хуаньхуа бросали друг на друга растерянные взгляды — их прежняя самодовольная уверенность рассыпалась в прах. Они пришли наслаждаться падением Шэнь Цинцю, увидеть, как его разоблачат и унизят. Но вместо этого услышали правду. Страшную, беспощадную. Взгляды сами метнулись к Цю Хайтан, стоящей среди монахинь Тяньи. Её лицо было мертвенно-белым, руки дрожали. Теперь никто не сомневался, почему она умоляла снять обвинения. Ответ стоял перед ними — связанный, но несгибаемый. Исповедующийся не ради оправдания, а ради правды. Среди золотых мантий Хуаньхуа один человек выделялся как чёрное пламя. В чёрных одеждах, неподвижный, как клинок, стоял Ло Бинхэ. Его лицо было бледным, а тёмные, как обсидиан, глаза расширились от чего-то глубокого, остро личного. Он узнал эти наказания. Не всё. Но достаточно. Достаточно, чтобы понять. Неизбежный страх — Шэнь Цинцю сделал это с ним на Цинцзин. То давящее ожидание наказания, вечное «когда?», «как?», «за что?», гложущее его весь первый год. Болезненные удержания — висеть, подвешенным за запястья, пока мышцы не горят огнём. Он это помнил. Слишком хорошо. Высмеивание его человеческого достоинства — «Маленький зверёк». Так его называл Шицзунь. Сталкивая взглядом, от которого хотелось уменьшиться, исчезнуть. Холодным. Безжалостным. И теперь — узнать, что его Шицзунь пережил всё это сам… Сердце Ло Бинхэ бешено колотилось, кровь шумела в ушах. Шёпот Синь Мо вертелся вокруг, проникая под кожу: Он сделал это и с тобой. Он знал, каково это — и всё равно сделал. Разве это не делает его ещё более жестоким? Ло Бинхэ стиснул зубы, желудок болезненно сжался. Но вместе с яростью внутри поднималось и другое — что-то обнажённое, хрупкое, переломленное. Его Шицзунь… страдал. Пережил невыразимый ужас, и всё же… Принял его. Воспитал. И когда-то — перестал причинять боль. Даже «маленький зверёк» перестало быть оскорблением. Имя изменилось. Стало чем-то другим. Почти… ласковым. Искажённо тёплым. Тишина сгущалась, давила, вязла в горле. У Ван сидел неподвижно, взгляд опустел, как будто разум ещё не вернулся с той пропасти, куда его загнали услышанные слова. Он выпрямился, пытаясь удержать остатки самообладания. Затем прочистил горло, и голос его, обычно твёрдый, дрогнул. Он посмотрел на Шэнь Цинцю — внимательно, осторожно. — Значит… поэтому ты их убил? — спросил он тихо, неуверенно. Шэнь Цинцю выдохнул. Медленно. Ровно. Поднял взгляд — спокойный, твёрдый — и покачал головой. — Нет. Зал застыл. Никто не понял. Как — нет? После этого? Для любого другого этого было бы достаточно. Для многих — неизбежно. Но он отрицал. И молчал, оставляя зал утопать в вязкой, мучительной напряжённости. У Ван провёл рукой по лбу — в этом деле было гораздо больше, чем кто-то мог представить. Он глубоко вдохнул, собирая остатки спокойствия. — Если не из-за этого… — его голос стал тише. — Тогда скажи нам, Шэнь Цинцю. Почему ты их убил? Шэнь Цинцю чуть изменил положение, его пронзительные нефритово-зелёные глаза остановились на Цю Хайтан. Та вздрогнула, словно от пощёчины, не зная, как выдержать этот взгляд. Но другие—более опытные, более внимательные—заметили в его выражении нечто иное. Вину? Раскаяние? Жалость? В его глазах таилось что-то глубокое, сырое, болезненно-честное, и это смущало всех присутствующих. Не отводя взгляда от Цю Хайтан, Шэнь Цинцю наконец заговорил. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть давних, давно зарытых истин. — Цю Цзянло питал отвратительную одержимость своей сестрой. Он хотел её. И ради этого желания он устроил помолвку между мной и Хайтан. Это было удобно, она была привязана к рабу. Если бы она вышла за меня, то осталась бы в поместье, под его наблюдением. Это было удобно. Это было хитро. И в одном из своих безумных припадков он во всём признался мне. Голос Шэнь Цинцю оставался спокойным, но каждое слово было как удар. — В тот момент я запаниковал. Когда Цю Цзянло в пугающих подробностях описал, что собирается сделать с нами обоими в брачную ночь, во мне что-то оборвалось. Я не мог позволить этому случиться с ней — девушкой, которую я любил всем сердцем за её доброту, её мягкость, за то чувство безопасности, которое она давала в мире, полном жестокости… И тогда моя ци отклонилась. По залу пронеслись ошеломлённые вздохи. Цю Хайтан рухнула на пол, зарыдав, и монахини Тяньи поспешили к ней. Но ум У Вана работал лихорадочно. Тогда Шэнь Цинцю было всего пятнадцать. Он не имел никакого понимания культивации. Так как же он мог получить отклонение, если даже не начал формировать меридианы? Почувствовав общее недоумение, У Ван озвучил вопрос вслух: Шэнь Цинцю, как ци могла отклониться, если ты не был культиватором? Следующие слова Шэнь Цинцю потрясли зал. Я смог научиться использовать ци и управлять ей в примерно семь лет. Повисла тишина. Затем зал заполнили потрясённые шёпоты. Это было невозможно. Немыслимо. Удивительно. И вдруг всё стало на свои места: почему он смог отклониться и почему его действия были столь стремительными, столь разрушительными. У Ван шумно выдохнул, сжал переносицу, затем снова выпрямился. — Продолжай. Шэнь Цинцю глубоко вдохнул. — Я взял меч в кабинете Цю Цзянло и убил его. И всех мужчин в поместье. Повисла мёртвая тишина. — Сколько? — кто-то всё же осмелился спросить. Поместье сгорело вместе с телами, и точное число погибших так и не было установлено. Шэнь Цинцю не дрогнул. — Около пятидесяти. Старый настоятель дворца резко вмешался, голос переполнен недоверием: — Как? Пятнадцатилетний мальчишка в состоянии отклонения — одного, двух, возможно, но более пятидесяти? Это бессмысленно. У Ван кивнул, внимательно наблюдая за Шэнь Цинцю: — Как ты это сделал? Ответ был прост: — Я использовал полет на мече. По залу прошла новая волна тревоги. У Ван нахмурился: — Ты уже учился у У Янцзы? И лишь после того, как имя было произнесено, все присутствующие словно вспомнили о существовании демонического культиватора. Если Шэнь Цинцю уже находился под его руководством, это могло бы объяснить, откуда он знает технику. Предположение казалось логичным. Но Шэнь Цинцю покачал головой. Одно-единственное движение, заставившее зал замереть в ожидании. Все взгляды устремились на него. — В то время я встречался с У Янцзы всего дважды. Я ещё не был его учеником. Старый глава дворца сузил глаза. — Тогда откуда ты знал о технике полёта на мече? Ответ Шэнь Цинцю прозвучал пугающе спокойно: — Я однажды видел, как её использовали. Тяжёлая тишина обрушилась на зал. Намёки, скрытые в этих словах, были слишком велики. Он находился под воздействием Пилюли Чистого Сердца. Он не мог лгать. Но то, что он сказал, было слишком невероятным. Старый настоятель смотрел на него, ошеломлённый. Шэнь Цинцю оставался абсолютно невозмутим. — Я видел технику один раз. Никогда её не практиковал. И в ту ночь я использовал её, чтобы убить каждого мужчину в поместье Цю. Зал окаменел. Невозможность его слов была неоспоримой, а потому ещё более пугающей. И вдруг— Тихий смешок. Он прозвучал на фоне общей тишины удивительно громко. Все головы повернулись, и взгляд толпы остановился на Му Цинфане, который, ко всеобщему потрясению, тихо посмеивался про себя. Ци Цинци нахмурилась. — Что смешного? Му Цинфан покачал головой и тихо извинился. Но лёгкая насмешка всё равно звучала в его голосе. — Прошу прощения, просто… Шэнь-шисюн действительно должен быть гением. Впервые за всё заседание в Цан Цюн что-то изменилось. Лорды переглянулись, и несмотря на тяжесть происходящего, на их лицах промелькнули едва заметные улыбки и выражения согласного удовлетворения. Мысль у всех была одна и та же: эти ублюдки получили по заслугам. Шэнь Цинцю прекрасно сделал, что убил их. Некоторые даже пожалели, что не смогли прикончить тех мерзавцев сами — быстрая смерть была слишком лёгким наказанием. Юэ Цинъюань, хоть и разделял это чувство, не улыбался. Он просто выглядел ещё более угнетённым и виноватым, чем прежде. У Ван тяжело выдохнул, массируя переносицу, пока на него обрушивался весь масштаб ситуации. Этот суд оказался куда сложнее, чем он ожидал, и теперь он понимал — худшее, возможно, ещё впереди. Но прежде чем он успел заговорить, внезапно раздался голос Ци Цинци: — Настоятель У Ван. Все взгляды обратились к ней. Она стояла, скрестив руки, её острый взгляд хищно скользил по залу. — Если мастера Чжао Хуа всё ещё сомневаются, Цан Цюн подготовил письменные показания и свидетельства выживших в той резне. Тогда они были женщинами и совсем маленькими детьми, но теперь они взрослые и каждый из них подтвердит правдивость слов Шэнь Цинцю. Волна шёпотов пронеслась по залу. Чжао Хуа явно занервничали, тогда как представители Цан Цюна стояли твёрдо, непреклонно. У Ван взглянул на У Чэня, и тот слегка кивнул. — Хорошо, — произнёс он и жестом велел одному из учеников Цан Цюна подойти. Молодой культиватор выступил вперёд и преподнёс стопку тщательно собранных документов. У Ван и У Чэнь долго и внимательно изучали бумаги, хмурясь всё сильнее. Минуты тянулись в тишине. Когда они наконец отложили документы, напряжение в зале достигло предела. У Ван расправил плечи и обратился к собравшимся. Голос его был твёрдым и отчётливо звучал над приглушённым шёпотом толпы: — После внимательного рассмотрения признания Шэнь Цинцю и показаний выживших, суд приходит к заключению, что его действия находятся в пределах праведного возмездия. Он не получит наказание за массовое убийство в семьи Цю. Облегчённый выдох прокатился по рядам делегации Цан Цюна. Тихие вздохи, напряжение медленно сползало с плеч, которые до этого момента были натянуты, как струны. Главы пиков, едва удерживавшие спокойствие всё это время, заметно расслабились. Лю Цингэ на мгновение закрыл глаза, медленно выдыхая. Му Цинфан чуть откинулся назад, пальцы наконец разжались. Шан Цинхуа, всё ещё наполовину закрывший лицо, тихо выдохнул — в облегчении или раздражении, понять было невозможно. Юэ Цинъюань позволил себе слабую, почти невесомую улыбку, хотя груз вины по-прежнему давил на него. На другом конце зала культиваторы секты Хуаньхуа выглядели подавленными. Они пришли, чтобы выставить Шэнь Цинцю чудовищем, но после всего услышанного сами уже не знали, что думать. Могут ли они продолжать называть его убийцей, если его действия были оправданы? И всё же мысль о том, что он может уйти безнаказанным, оставляла в их душе неприятную горечь. Но прежде чем кто-то успел погрузиться в эти мысли, голос У Вана вновь разрезал гул шёпотов. — Теперь, — объявил он, — мы переходим ко второму обвинению: принятию Шэнь Цинцю в ученики демонического культиватора и разыскиваемого преступника, У Яньцзы. Зал снова напрягся — все понимали, что это обвинение принесёт с собой новую бурю.

***

Среди напряжённой атмосферы суда никто не заметил двух фигур, которые прошли через вход и бесшумно перемещались среди толпы. Внимание всех было сосредоточено на Шэнь Цинцю, его голос был ровным, но наполненным болью, когда он рассказывал о пережитых ужасах. Пытки, унижения, страдания, с которыми не должен сталкиваться ни один культиватор, были открыто выставлены перед собравшимися. Вес его слов давил на комнату, как удушающий туман, не оставляя места ни для разговоров, ни для отвлечённого взгляда. В этот момент, пока готовились обсуждать второе обвинение, Гуньи Сяо застыл, его взгляд упал на лицо Шэнь Цинцю. Залитое слезами, красное от напряжения, но при этом собранное, лицо Шэнь Цинцю выглядело совершенно иначе, чем человек, которого он знал. Что могло заставить старшего Шэнь пережить это? Рядом Чжучжи-лан был тих, но его мысли шли другим путём. Он видел жестокость в разных формах и даже сам порой был её причиной. Ему не нравилась идея, что прекрасный бессмертный страдает так сильно, но он понимал желание смерти, которое вспыхнуло в глазах Шэнь Цинцю. Жизнь бесконечных страданий часто ведёт лишь к одному выводу. Гуньи Сяо замешкался и повернулся к своему спутнику. Почему он так честен, — прошептал он. — Странно, правда? Старший Шэнь не из тех, кто легко признаётся во всём. Чжучжи-лан нахмурился. У него был тот же вопрос, но они опоздали, пропустив начало суда, и ответа у него не было. Голос прозвучал чуть выше них. Это был пилюля Чистого Сердца, — сказал незнакомец с насмешкой в тоне. — Немного сыворотки правды от дворца Хуан Хуа. Гуньи Сяо и Чжучжи-лан вздрогнули и резко повернулись. Позади них стоял высокий человек в тёмной мантии, лицо скрыто под капюшоном. Чжучжи-лан мгновенно узнал его, но вовремя остановил слово на языке, едва не выдав имя. Вместо этого он лишь бросил взгляд на Гуньи Сяо и поправился, обращаясь так, как принято: Дядя. Гуньи Сяо моргнул, приняв объяснение без вопросов. Неловко кивнув, он сказал: Приветствую, сэр. Если Чжучжи-лан так обращается, то это, вероятно, ещё один демон. Думать, что ему придётся общаться не с одним демоном, а с двумя, было почти невероятно. Мужчина рассмеялся, похлопав Гуньи Сяо по плечу. Вежливый, — заметил он. — Ты сделал правильный выбор. Чжучжи-лан пробормотал, пытаясь оправдаться, лицо краснело. Мужчина засмеялся снова. Тогда поторопись и сделай так, чтобы было так. Чжучжи-лан нахмурился ещё сильнее и сменил тему. — Дядя, а почему вы здесь? — спросил он, дергая широкие рукава. Мужчина усмехнулся. — Я не мог пропустить самый обсуждаемый суд в мире культиваторов, — сказал он. — Редкая возможность. Все крупные секты собраны в одном месте — кто знает, что может случиться? Чжучжи-лан кивнул, понимая намёк. Между тем Гуньи Сяо чувствовал, как напряжение вновь подступает к горлу. Он понимал, что у этого дяди есть скрытые мотивы, не ограничивающиеся любопытством. Мужчина заметил его смятение и рассмеялся ещё раз, лёгкость в его тоне рассеяла часть напряжения. Расслабься, парень, — сказал он, слегка подтолкнув Гуньи Сяо вперёд. — Сосредоточься на суде. Не хотелось бы, чтобы ты пропустил ещё что-то важное. Гуньи Сяо вновь повернулся к происходящему в зале, хотя не мог удержаться от ещё одного взгляда на Чжучжи-лана, прежде чем полнос тью сосредоточиться на суде.