Часть 60

Резкий щелчок разорвал мир надвое. Мгновение назад Шэнь Цинцю стоял на израненном полу пика Цин Цзин, среди обломков бамбука и сломанной тишины — а в следующее холодный ветер хлестнул по коже, в ноздри ударил запах сырого можжевельника. Он пошатнулся, легкие сжались от резкой смены давления и высоты. Рука Ло Бинхэ все еще сжимала его запястье — теплая, неумолимая. Шэнь Цинцю резким движением сбил ее прочь. — Не трогай меня. Голос сорвался хрипло, в нем звучали недоверие и страх. Не страх физической боли — хотя любой в здравом уме боялся бы силы культивации Ло Бинхэ сейчас — а тот страх, будто что-то вырывается из груди, царапая ребра изнутри. Они стояли на одном из дальних, забытых пиков гор Цанцюн — без фонарей, без патрулей. Трава была высокой и дикой, деревья — искривленными, наполовину мертвыми от тяжести лет. Звезды над головой наполовину скрывались пеленой медленно плывущих облаков. Ло Бинхэ стоял в нескольких шагах, не двигаясь. В его лице читались тоска и разбитое сердце. — Шицзунь… — его голос дрогнул, стал неуверенным. — Не бойся, я не причиню тебе вреда. — Не надо, — резко бросил Шэнь Цинцю. Голос треснул, как хлыст, отчаянный и сорванный. — Не подходи. Оставайся там, где стоишь. Ло Бинхэ вздрогнул. Боль была явной, видимой. Она легла на его лицо, как иней. Шэнь Цинцю было все равно. О чем, гуи возьми, думает этот парень? Нет — этот мужчина. Уже не жалкий, полуголодный ученик, не искренний юноша с широко распахнутыми глазами и содранными ладонями. Это был Ло Бинхэ. Владыка демонов. Человек, разрывающий пространство, как бумагу, и похитивший своего Шицзуня из самого сердца Цанцюн, будто это ничего не стоило. Мысли Шэнь Цинцю метались. Разве они уже не прояснили недоразумение? Разве Ло Бинхэ не узнал, что его не сталкивали в бездну, что его никогда не ненавидели? Разве он не заслужил покой? Ло Бинхэ дернулся, словно его ударили. — Я… я просто хотел поговорить. — Мне все равно, — отрезал Шэнь Цинцю. Он с побелевшими костяшками сжал Сюя у пояса. Не обнажил — пока. Но хватка говорила и о готовности, и о смирении одновременно. — Зачем ты это делаешь? — голос Шэнь Цинцю дрожал от ярости и неверия. — Чего тебе еще от меня надо? Тебе мало?! Иди правь своим Демоническим миром, покоряй чудовищ, соблазняй дев — делай что угодно, просто оставь меня в покое! Его слова эхом ударились о скалы — горькие, надломленные. Ло Бинхэ не сдвинулся, но что-то в его глазах изменилось. Свет дрогнул. Сместился. Треснул. Он медленно сглотнул, будто сам воздух превратился в стекло. — Ты боишься меня. Это был не вопрос. — Конечно боюсь, — прошипел Шэнь Цинцю. — Ты притащил меня сюда. О чем я должен был подумать — что мы на пикник идем? Челюсть Ло Бинхэ сжалась. Зрачки расширились — не от ярости, а от боли. — Я не понимаю твоей одержимости, — устало продолжил Шэнь Цинцю. — Я ничего не делал, чтобы заслужить такое внимание, пока ты был моим учеником. Я даже не смотрел на тебя. Ветер рвал его рукава, а тишина после слов пульсировала чем-то уродливым и сырым. Губы Ло Бинхэ разомкнулись. — Вот именно, — прошептал он. — Ты даже не смотрел на меня. — Что? — Шэнь Цинцю отступил еще на шаг, нахмурившись. Ло Бинхэ сделал шаг вперед — медленно. — Ни разу. Ты никогда не проверял мою культивацию. Никогда не исправлял стойку. Не вмешивался в учебу. Никогда не хвалил. Ни разу. Шэнь Цинцю моргнул. — Я… какое это вообще имеет отношение?! — Я так старался! — голос Ло Бинхэ окончательно сорвался. — Я тренировался усерднее всех. Я заучивал все, чему ты учил. И все равно — ты смотрел на меня, как на одного из толпы! Разве я был недостоин твоего внимания? Шэнь Цинцю смотрел на него, тяжело и поверхностно дыша. Улыбка Ло Бинхэ стала горькой. — Но теперь я другой, верно? — он раскинул руки, словно предлагая себя на суд. — Теперь я силен. Достаточно силен, чтобы заставить Небеса склониться. Достаточно силен, чтобы разорвать пространство и вытащить в темноту единственного человека, которого я хотел, чтобы он меня увидел. Ну как, Шицзунь? Теперь у меня есть твое внимание? — Ло Бинхэ, — голос Шэнь Цинцю стал низким, предостерегающим. — Ты бредишь, если думаешь, что все это дает тебе право на меня. Это — не то. Иди и живи своей жизнью. Наши судьбы никогда не были связаны. — Судьба? — Ло Бинхэ рассмеялся. Смех был пустым, рвущим, царапающим душу, как ржавый металл. — Ты говоришь о судьбе, будто это божественная поэзия. Но что такое судьба? То, что позволило четырехлетнему ребенку выпрашивать объедки, пока мимо проходили знатные люди с расшитыми золотом рукавами? То, что позволило единственному человеку, проявившему к нему доброту, умереть от голода и горя? С каждым словом он приближался — не быстро, а медленно и неотвратимо, как падение гильотины. — Или, может, судьба — это падение в место хуже чистилища и два года выживания день за днем, пока он перестал что-либо чувствовать? Или когда ему говорят, даже сейчас, что все это не имеет значения и он должен просто жить дальше? Слезы начали стекать по его щекам, ловя лунный свет. — Мне плевать на судьбу, — сказал он, срываясь. — Ее никогда не существовало. А если и существовала — я раздавлю ее. — Шицзунь, — прошептал он, не отводя взгляда. — Посмотри, кем я стал. Я силен, умен, безжалостен. Ты гордишься мной? Дыхание Шэнь Цинцю сбилось. — Ты… — Скажи! — Ло Бинхэ выкрикнул, сдерживая рыдания. — Скажи, что гордишься. Скажи, что я не был пустой тратой твоего времени. Скажи, что я что-то значил для тебя! Эта мольба разбилась в Шэнь Цинцю, как стекло в храме. — Я… — начал он слабо, но Ло Бинхэ перебил его. — Тебе нравилась та фальшивая версия меня, да? — тихо и жестоко сказал Ло Бинхэ. — Та, которой никогда не существовало. Мягкий, послушный мальчик, что стоял на коленях рядом с тобой, как пес. Он был лишь сном. Но ты улыбался ему. Ты касался его. Ты утешал его. Шэнь Цинцю снова отступил. — А что насчет меня? — спросил Ло Бинхэ. — Кто я? Ошибка? Кошмар? Его дыхание участилось. Воздух сгустился. В глазах Ло Бинхэ вспыхнул красный свет. Шэнь Цинцю застыл. — Нет— Демоническая метка хлестнула по лбу Ло Бинхэ, как кнут. Черно-красная ци вырвалась из его ядра, дикая и необузданная. Ветер взвыл, воздух вокруг разорвался ревом демонической энергии. Изогнутый смех Синь Мо зазвучал голосом, который слышал лишь Ло Бинхэ. — Ло Бинхэ! — Ты был добр к галлюцинации, — голос Ло Бинхэ дернулся. — Но отвергаешь меня? Того, кто страдал? Кто истекал кровью? Кто все еще хочет лишь одного — встать перед тобой на колени и вымолить тепло? Его аура сорвалась в хаос. Земля под ногами задрожала. Шэнь Цинцю едва мог дышать. Это плохо, мелькнула мысль, холодный пот скользнул по спине. Если сейчас пойдет отклонение ци… Если отдача Синь Мо вырвется здесь — так близко к главным пикам — в радиусе пятидесяти ли не останется ни души. — Ло Бинхэ — стой! — он поднял обе руки, раскрывая ладони. — Ты должен успокоиться. Ты не можешь — ты взорвешь всю гору! — Мне все равно, — прошептал Ло Бинхэ, слезы продолжали течь. — Если ты ненавидишь меня, если снова оставишь — тогда и смысла нет. Ветер выл, переплетенный с демонической ци. Синь Мо шипел рядом, как хищник, упивающийся болью. Меч хотел, чтобы он сорвался. Хотел излома. Шэнь Цинцю задышал слишком быстро. — Ло Бинхэ, — сказал он осторожно, стараясь удержать голос ровным. — Послушай меня. Тебе нужно успокоиться. Ты сейчас не мыслишь ясно. — Нет, мыслю! — взвыл Ло Бинхэ, рыдания прорвались наружу. — Я знаю теперь! Я знаю, что ты никогда меня не ненавидел. Я знаю, что ты пытался спасти меня. Я знаю, что ты заботился — даже когда я стал демоном, ты заботился! Так почему ты уходишь от меня сейчас?! Его тело дрожало. Колени просили подогнуться, но он оставался стоять. — Пожалуйста, — прошептал он, хватая воздух между ними, словно тот мог стать рукой Шицзуня. — Не отвергай меня. Не оставляй меня снова. Ты — все, что у меня осталось. Я больше не хочу быть один. Он медленно поднял голову, дрожа, глаза светились безумием и горем. — Ты — все, что у меня есть, Шицзунь. Мир, казалось, притих от ужаса. Руки Шэнь Цинцю дрожали. Рукоять Сюя была скользкой от пота. Он смотрел на человека — нет, на мальчика — который когда-то называл его учителем, наставником, спасением. И видел бурю, закручивающуюся в небытие. Он не знал, как это исправить. — Бинхэ, — сказал он, заставляя голос стать мягче, но паника все равно просачивалась. — Бинхэ, послушай. Ты не один. Хорошо? Ты не один. — Лжец, — захлебнулся Ло Бинхэ. — Ты уже оставлял меня. Ты уходишь и сейчас. — Я не уйду! — крикнул Шэнь Цинцю сквозь шторм ци. — Я останусь с тобой, хорошо? Шицзунь не уйдет. — Тогда почему ты смотришь на меня так?! — закричал Ло Бинхэ, глаза пылали, как угли. — Как на чудовище! Давление резко возросло, Шэнь Цинцю едва не рухнул на колени. — Послушай меня, — сказал он тихо, голос ломался от усилия сохранять спокойствие. — Бинхэ, дыши, просто… дыши. Ты не один. Я здесь. Я здесь. Ло Бинхэ содрогнулся. И что-то глубоко внутри него — треснуло. — Шицзунь… — прошептал он. В следующее мгновение Шэнь Цинцю рванулся вперед — наперекор всем инстинктам, кричащим бежать — и обхватил лицо ученика дрожащими руками. — Дыши, гуи тебя побери. Ноги Ло Бинхэ подкашивались, дыхание сбивалось, боль в голове нарастала. Казалось, колючую проволоку стягивают внутри черепа. Синь Мо пульсировал в его руке, как живой, черная ци извивалась вокруг клинка шипящими щупальцами, жадными, голодными. Зрение расплылось. Мир накренился. Он едва заметил, как выражение лица Шэнь Цинцю внезапно смягчилось — настолько нежно, что это ошеломило его до неподвижности. В тумане боли и ярости он ожидал чего угодно, кроме этого. А потом боль ударила. Ослепительно-белое копье агонии пронзило череп, словно расплавленное стекло вдавливали между глаз. Он ахнул и пошатнулся, с трудом удерживаясь на ногах, одной рукой вцепившись в висок, другой сжимая Синь Мо мертвой хваткой. Нет, нет, не сейчас, не здесь… — Не дай ему подавить твое сердце, — мягко сказал голос Шэнь Цинцю. Он был едва громче ветра. Но прорезал шум в голове Ло Бинхэ яснее грома. Глаза Ло Бинхэ распахнулись. Этот голос. Этот тон. Он не слышал его, казалось, целую вечность. Теплый. Ровный. Добрый. Шицзунь. И вдруг он больше не был на диком пике под усыпанным звездами небом. Он был на пике Цинцзин — грязный мальчишка с листьями в волосах, стоящий на коленях в тени бамбуковой рощи, поднимающий взгляд на спокойный силуэт Шэнь Цинцю. Он моргнул. Мир снова исказился, разум рвало надвое. Настоящее и прошлое столкнулись, как волны о камень, и сквозь все это черное пламя Синь Мо рванулось вверх, когтями вцепляясь в запястье. Меч пытался заставить руку двигаться. Уничтожать. Пожирать. Боль взорвалась вновь. Ло Бинхэ закричал. Зрение окончательно затуманилось — теперь от слез. Нежный палец стер слезу под его глазом. Он вздрогнул, всхлип застрял в горле. Он почувствовал теплые ладони на щеках, чуть дрожащие. Шэнь Цинцю держал его. Не сдерживал, не бил, не отталкивал. Держал так, как держат птицу со сломанным крылом. Его духовная энергия отчаянно пыталась утихомирить бушующую, кровожадную ци — тщетно. Яд Синь Мо проник слишком глубоко, переплелся с самой душой Ло Бинхэ. — Не получается, — прошептал Шэнь Цинцю, беспомощно глядя, как ученик корчится от боли. — Не получается… Он поднял взгляд — и на этот раз действительно посмотрел. Не на тень грядущей катастрофы. Не на полудемона. Не на оружие, выкованное бездной. Не на человека, предназначенного разрушить мир. Он посмотрел на Ло Бинхэ. И то, что он увидел, разбило его. Слезы текли по щекам Ло Бинхэ. Все его тело дрожало от боли и сдерживаемых рыданий. Он цеплялся за Шэнь Цинцю, как за спасительную нить, ногти впивались в запястье так, что выступила кровь. Но он не нападал. Не манипулировал. Он был просто мальчиком. Ребенком, потерянным в агонии, шепчущим почти неслышно между всхлипами: — Шицзунь… больно… Внутри Шэнь Цинцю что-то рассыпалось. Что-то старое. То, за что он держался слишком долго. Он понял с пугающей ясностью — этот Ло Бинхэ не тот, кого он когда-то боялся. Этот Ло Бинхэ не смотрел на него с ненавистью, презрением или отвращением. Он смотрел на него так, как мальчик смотрит на единственного человека, оставшегося в обезумевшем мире. Отчаянно. И Шэнь Цинцю сделал выбор. Он не позволит Синь Мо победить. Он не позволит Ло Бинхэ пасть. Плевать на секту, мир, небеса и все их предначертанные сценарии. Он должен спасти своего ученика. «Мой ученик, мой маленький зверек…» Шэнь Цинцю осторожно отвел руку от заплаканного лица Ло Бинхэ. Пальцы дрожали, но решимость — нет. Медленно, аккуратно он накрыл ладонь Ло Бинхэ, все еще сжимающую рукоять Синь Мо. — Тшш, — прошептал он, голос оставался ровным, несмотря на грохот сердца. Он мягко направил руку Ло Бинхэ, поднимая меч — так, чтобы острие было обращено не наружу, а внутрь. Ло Бинхэ, одурманенный болью, не сопротивлялся. Меч вспыхнул жутким светом, дрожа в их сцепленных руках, сопротивляясь движению. Я знаю, что ты пытаешься сделать, подумал Шэнь Цинцю, голос внутри был холоден и тверд. Но я не позволю тебе забрать его. Аура меча взорвалась яростью, демоническая ци извивалась вокруг их рук, как живая тень. Но Шэнь Цинцю не отступил. Он прижал кончик Синь Мо к собственной груди. Ответом на безумие было не подавление. Ответом на голод оружия было не отрицание. Если Синь Мо нужна кровь — Он получит кровь. Если мне придется отдать часть себя, чтобы мой ученик остался цел — пусть так. И он толкнулся.

***

В Доме отдыха стоял неподвижный воздух. Нет — неподвижный было не тем словом. Он был подвешен, бездыханен, застыв в одном-единственном хрупком ударе сердца, которое отказывалось биться снова. Когтистая рука Чжучжи-лана застыла на полпути удара, скользкая, залитая красным. Кровь капала на отполированный деревянный пол ровными ударами — кап, кап, кап — словно жестокий метроном, отсчитывающий что-то необратимое. Его светящиеся глаза были широко раскрыты, будто даже он сам не мог осознать тепло, пропитывающее его руку. Напротив него Мобэй-цзюнь даже не замечал крови, стекавшей из его ран. Его тело окоченело — и не только из-за его ледяной природы. Обмороженные глаза были прикованы не к когтям Чжучжи-лана, не к ране и даже не к крови. Они были прикованы к фигуре между ними. — Цин… хуа? — выдохнул он почти бессмысленно. Шан Цинхуа стоял. Едва. Спиной к Мобэй-цзюню, лицом — к демону, намеревавшемуся нанести смертельный удар. Рука Чжучжи-лана прошила грудь культиватора насквозь — плоть, кость и сердце. Идеальная дыра, рваная, пульсирующая последними толчками жизни, в том самом месте, где человеку нельзя позволить ей быть. Шан Цинхуа закашлялся, и кровь веером брызнула на его губы. Лицо исказилось от боли, дыхание застряло в горле. Он медленно моргнул, словно пытался сфокусировать взгляд, словно эта реальность еще не имела для него смысла. Никто не двигался. Пока заклинание тишины не разбил отчаянный крик. — Старший Шан! Испуганный голос Гунъи Сяо разорвал тишину, как стекло. Его шаги гулко ударили по полу, когда он вбежал внутрь — бледный, с широко раскрытыми глазами. В тот миг, когда Чжучжи-лан услышал этот голос, он резко дернулся и выдернул когти с отвратительным, влажным звуком. Шан Цинхуа вырвался хриплый вдох, будто его только что вытащили из-под воды. Ноги его подкосились. Но он не упал. Мобэй-цзюнь оказался рядом в одно мгновение, поймал сломленное тело на инстинкте. Его руки — обычно ледяные и жесткие — дрожали, когда он прижимал их к зияющей ране, совершенно бесполезные против потока крови, пульсирующего между пальцами. — Цинхуа… — выдохнул он, не веря, словно само имя могло отменить дыру в груди. — Что ты наделал?! — Гунъи Сяо резко обернулся к Чжучжи-лану. — Ты его пронзил! Ты с ума сошел?! О чем ты думал?! — Я… я не хотел, — хрипло сказал Чжучжи-лан. — Он… он встал на пути. Он отступил на шаг, стиснув челюсть, лицо стало нечитаемым. Затем резко повернул голову к двери. Он почувствовал их. Две мощные ауры, приближающиеся быстро. Когти сжались. — Нам нужно уходить, — сказал он Гунъи Сяо. — Два владыки пиков уже в пути. Если они увидят нас здесь— — Нет. — Гунъи Сяо шагнул вперед, раскинув руки. — Я никуда не уйду. Старший Шан… он ранен, ему нужно помочь! Ты — уходи, если хочешь, но я не уйду, я не буду бежать! Лицо Чжучжи-лана исказилось. — Упрямый человек. — Он поднял руку. — Прости меня. Прежде чем Гунъи Сяо успел среагировать, резкий удар пришелся ему в шею. Тело мгновенно обмякло, и Чжучжи-лан поймал его, бережно удерживая потерявшего сознание юношу. Он обернулся еще раз. Только раз. Мобэй-цзюнь сидел на корточках на полу, безжизненное тело Шан Цинхуа лежало у него на коленях. Лицо было застывшим от шока и чего-то пугающе похожего на горе. Чжучжи-лан ничего не сказал. Он развернулся и ушел, хвост тянулся за ним тенью, оставив дверь распахнутой настежь. Внутри снова воцарилась мертвая тишина. Руки Мобэй-цзюня были липкими от крови. Длинные пальцы судорожно, в панике, пытались закрыть зияющую дыру в груди Шан Цинхуа, будто это была трещина в плотине, которой не хватало лишь давления и воли. Это не помогало. Шан Цинхуа слабо, булькающе усмехнулся. — Ты выглядишь… очень странно, мой господин. Взгляд Мобэй-цзюня резко метнулся к нему. — Зачем ты это сделал? — потребовал он. — Зачем встал между нами?! Выражение лица Шан Цинхуа было болезненным, но мягким. Улыбка накатила, как отступающая волна — медленно и печально. — Разве не очевидно? — прошептал он. — Нет, — сразу ответил Мобэй-цзюнь. — Потому что ты мой верный слуга? — напряженно добавил он, не веря собственным словам. Шан Цинхуа покачал головой — или попытался. — Нет, не поэтому. — Тогда почему? Он посмотрел на него, и, несмотря на кровь в уголке рта, его глаза сложились в медовые полумесяцы. Голос, хоть и слабый, был ясным. — Потому что я люблю тебя, идиот. Время словно исказилось. Мобэй-цзюнь уставился на него, оглушенный. Слова не укладывались в голове. Любовь? Этот человек — этот трус, этот льстец, этот бесхребетный червь, который всегда юлил, врал и заискивал, — любил его? — Ты… любишь меня? — глухо переспросил он. Шан Цинхуа снова рассмеялся — влажно, устало. — Ага. Знаю. Жалко, да? После всех побоев, криков, после того как ты… — он запнулся, — ты ведь чуть не задушил меня однажды… Мобэй-цзюнь вздрогнул. — И все равно я не смог остановиться. Ты, наверное, думаешь, что я полный идиот. — Когда? — спросил Мобэй-цзюнь. — Когда это началось? Веки Шан Цинхуа опустились, он задумался. — Не знаю, — прошептал он. — Но… если угадывать… наверное, с самого начала. Эти слова ударили, как гром. Лицо Мобэй-цзюня наконец дрогнуло, черты посыпались, когда он крепче прижал к себе хрупкое тело. — Мне холодно, — пробормотал Шан Цинхуа, веки затрепетали. — И хочется спать. Забавно, да?.. — Не засыпай! — сорвался Мобэй-цзюнь, паника прорвалась наружу. — Я отнесу тебя к Цзюньшаню. Он тебя вылечит. Я… я все исправлю! Шан Цинхуа тихо покачал головой. — Не нужно… Я не против холода… И тогда его голова медленно, почти изящно, откинулась назад — и повисла безвольно, словно у марионетки, у которой перерезали нити. Глаза, широко раскрытые и немигающие, смотрели в пустоту. В этом последнем, застывшем мгновении было видно — тот самый миг, когда свет исчез, душа ускользнула, оставив лишь пустую оболочку. Дыхание Мобэй-цзюня оборвалось. — Нет… нет. Цинхуа, проснись. Он встряхнул его. Раз. Второй. — Проснись! — голос треснул, стал сырым и отчаянным. — Я приказываю тебе проснуться! Но Шан Цинхуа не двигался. Тело было обмякшим. Лицо — спокойным. Кровь перестала пульсировать. Руки Мобэй-цзюня задрожали так сильно, что он притянул его ближе, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. — Нет, нет, нет — Цинхуа, не делай этого— И слезы пришли. Ледяные демоны не плачут. Им нельзя плакать. Но Мобэй-цзюнь плакал. Он рыдал так, будто рушилось небо, будто зима внутри него наконец раскололась. Он держал это сломанное, безмолвное тело в объятиях, укачивал, как ребенка, и снова и снова шептал его имя. Шан Цинхуа был мертв. И мир Мобэй-цзюня треснул, как лед под бурей. Снаружи небо над пиком Андин поначалу было тихим — не знающим, не ведающим. Ветер нес лишь запах росы, деревьев и слабый, странный медный привкус, которому здесь не место. Е Цинцзю и Хань Цинъюй стремительно спустились с неба, как безмолвные призраки. Их одежды развевались, когда они мягко приземлились на крыльцо Дома отдыха. Сапоги тихо коснулись каменных плит — и взгляд Е Цинцзю сразу сузился. Дверь была распахнута. Не приоткрыта. Не забыта небрежно. Распахнута настежь — ночной ветер вился внутрь темного дома, как дыхание призрака. Е Цинцзю слегка наклонил голову, взгляд стал холодным и расчетливым, затем он бросил Хань Цинъю короткий взгляд — приподнятая бровь, напряжение в челюсти. Будь готов. Хань Цинъю резко кивнул и сжал рукоять меча. Не сказав ни слова, они шагнули вперед, входя в дом с осторожностью людей, ступающих на поле боя. Но ничто не могло подготовить их к увиденному. Сразу за порогом, под дрожащими тенями рухнувших бумажных фонарей и опрокинутых чайных подносов, на коленях стояла одинокая фигура. Демон. Ледяной демон. Мобэй-цзюнь. Он стоял на коленях в центре Дома отдыха, длинные темные волосы стелились по залитому кровью полу, как шелк, окунутый в тушь. Вокруг отполированное дерево было растрескавшимся и багровым. В его руках он держал что-то — нет, кого-то. Инстинкты Е Цинцзю сработали, как удар молнии. Он поднял меч и шагнул перед Хань Цинъюем, голос отозвался эхом. — Ты! Демон — что ты здесь делаешь?! Где Шан Цинхуа?! Что ты с ним сделал?! Мобэй-цзюнь не пошевелился. Не вздрогнул. Он лишь поднял голову. Их взгляды встретились — глаза были широко раскрыты, мокрые от слез. Слез — немыслимо. Ледяные демоны не плачут. И все же они текли по его лицу, прорезая дорожки по пугающе пустой коже. В них не было ни злобы, ни насмешки. Только пустота. У Хань Цинъюя приоткрылся рот. Дыхание сбилось, он дернул Е Цинцзю за рукав. — Шисюн… Е Цинцзю нетерпеливо обернулся, уже собираясь велеть ему быть настороже, но выражение лица Хань Цинъюя заставило сердце споткнуться. Его шиди был бледен, как снег, рука дрожала, а взгляд был прикован к тому, кого держал Мобэй-цзюнь. Хань Цинъюй дрожащей рукой указал вперед. — Шисюн… ШИСЮН! ОН ДЕРЖИТ ШАН ЦИНХУА!! Голова Е Цинцзю резко дернулась назад — и тогда он увидел. Там, в объятиях ледяного демона — скомканный, неподвижный, пропитанный кровью до самого подола — Шан Цинхуа. Его оранжевые одежды потемнели почти до черноты, конечности безвольно свисали, как у куклы с перерезанными нитями. Голова покоилась на руке Мобэй-цзюня, подбородок был неестественно запрокинут, глаза уставились вперед — пустые. Мертв. Осознание ударило Е Цинцзю, как клинок между ребер. — Нет… — выдохнул он, голос сорвался. — Нет! Дальше все произошло стремительно. Меч задрожал в его руках, когда он потянулся к винной тыкве, выдернул пробку и осушил половину за один глоток. Огонь обжег горло, наполняя меридианы ци. — Хань Цинъюй! — рявкнул он, вытирая рот рукавом. — Подай сигнал тревоги! Сейчас же! Хань Цинъюй, все еще ошеломленный, моргнул, кивнул и выскочил за порог, запуская сигнальный огонь в небо. Красная полоса разорвала небеса, вспыхнув, как фейерверк, и окрасила небо в багровый цвет. Е Цинцзю развернулся обратно, шагнув вперед с мечом, сжатым обеими руками. — Демон, — прорычал он. — Ты немедленно отдашь Шан Цинхуа. Сейчас же. Или клянусь — я разрублю тебя там, где ты стоишь на коленях. Но Мобэй-цзюнь даже не моргнул. Он смотрел на Е Цинцзю тем же пустым взглядом — и все же теперь за ним было нечто иное. Холоднее льда. Зрачки сузились до точек. Рот приоткрылся, но не издал ни звука — лишь рваный вдох, как первый порыв надвигающейся бури. А затем он двинулся. Пол под ними мгновенно покрылся льдом, таким яростным, что дерево треснуло. Вокруг демона воздух взвыл пронзительным визгом, когда разразилась ледяная буря — десятки, сотни зазубренных копий замерзшей ярости вырвались из земли, взмывая в смертельном, беспорядочном всплеске горя и гнева. — Назад! — крикнул Е Цинцзю Хань Цинъю, стоявшему у двери, разрубая ближайшее ледяное копье широким взмахом меча. Он отскочил, приземлившись во дворе, как раз в тот миг, когда еще одно копье обрушилось туда, где он стоял, расколов камень и стену одним ударом. Хань Цинъюй уже был рядом, его собственный меч был поднят, дыхание сбивалось. Вместе они смотрели, как Дом отдыха — некогда тихое убежище в безопасности пика Андин — был уничтожен. Дерево разлеталось. Стены рушились. Лед пробивал крышу, пронзая потолки. И в самом центре всего этого стояла одна фигура — как столп. Мобэй-цзюнь. Его одежды были пропитаны кровью. В его руках, прижатый близко, как последний осколок утраченного мира, был Шан Цинхуа. Ученики сбегались со всех сторон, крича в тревоге. Сигнальный огонь горел в небе, как кровавое знамение, паника охватывала пик Андин. — Назад! — рявкнул Е Цинцзю толпе. — На пике демон — и он убил владыку пика! Крики ужаса и смятения разнеслись вокруг. Ученики Ан Дина в хаосе могли различить лишь несколько вещей. Разрушенный Дом отдыха. Двух владык пиков — лица искажены яростью, мечи подняты, готовые нанести новый удар. И демона в самом центре, с мертвым человеком в руках. Шан Цинхуа, владыка пика Андин и их шифу, был неподвижен. А демон, державший его, завыл. Звук был таким первобытным, таким сломанным, что даже ветер, казалось, замер, прислушиваясь.