Часть 62

Пять лет спустя Ночной воздух был прохладным и тяжёлым от запаха обугленного дерева и пропитанной кровью земли — последствий очередной победы или, если точнее, очередной отсрочки в бесконечной войне. Глубоко в лесу, где их отряд разбил временный лагерь, в небольшой поляне потрескивал костёр, отбрасывая пляшущие тени на лица молодых учеников, сбившихся вокруг него. Пламя согревало пальцы, но не сердца. Война никогда не дарила тепла, которое оставалось бы надолго. Нин Инъин подтянула колени к груди и положила на них подбородок. — Вы слышали, что произошло на границе южных гор Демонического царства? — тихо сказала она. — Лю-шишу снова столкнулся с Ло Бинхэ. Её голос дрожал не от страха — от раздражения. — Снова? — Мин Фань наклонил голову, ковыряя угли длинной палкой. — Это уже сколько — сто тринадцатый раз? Я даже не преувеличиваю. — Больше, — пробормотал Сун Цзе, тише остальных, не отрывая взгляда от тлеющего края костра. — Он не выиграл ни разу. Повисшая тишина была густой от невысказанной боли. Все это знали. Лю Цингэ никогда не проигрывал ни одного боя — до того дня пять лет назад. И теперь, хотя он всё ещё сражался, как Бог Войны, которому поклонялся весь мир, каждое поражение отнимало у него что-то ещё. — Всё из-за того, что у Ло Бинхэ тело Шэнь-шибо, — мягко сказала Лю Минъянь, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — А Лю-шишу… он хочет вернуть его. Предать земле по всем правилам. Чжао Лин вздрогнул. — Я до сих пор помню тот день, — глухо сказал он. — Когда Чжанмэнь-шибо впервые полностью обнажил Сюань Су… Я даже не был рядом с пиком, но упал. Не мог дышать. Казалось, небеса наказывают нас. А потом поползли слухи — что Шэнь-шибо мёртв. Что Ло Бинхэ убил его. — Никто не мог этого предсказать, — заметил Ян Исюань, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди. Голос ученика Байчжань был спокойным, размеренным. — Чтобы произошло нечто настолько ужасное. Сюань Су не выходит из ножен без причины. — Говорят, Чжанмэнь-шибо с тех пор не покидал свои покои, — добавил Сун Цзе, почти скорбно. — После того дня он ушёл в затвор. Говорят, он едва не впал в отклонение ци. Говорят, он ни с кем не разговаривает. — А ты бы смогла? — прошептала Нин Инъин. — Если бы это был тот, кого ты любишь? Остальные переглянулись. Мин Фань открыл рот, но затем закрыл его, что было на него совсем не похоже. — Демоны всё только усугубили, — голос Лю Минъянь стал чуть резче. — После всего — после того как он был убит — Ло Бинхэ вернулся и похитил его тело. Прямо перед погребением. А Мобэй-цзюнь забрал и тело Шан-шибо. Ян Исюань скривился. — Подло. Утаскивать тела, как воры под покровом ночи. Будто мы и так не захлёбываемся горем. — Это уже не просто горе, — сказал Мин Фань, в голосе появилась сталь. — Это ярость. Е-шишу атакует Ледяной дворец при каждом удобном случае. Я слышал, в прошлый раз он почти добрался до Шан-шишу. Он не знает усталости. — Но снова потерпел неудачу, — тихо произнёс Сун Цзе. — Как и Лю-шишу. — Но Е-шишу другой, — возразил Мин Фань. — Он не всегда был таким. Раньше он был весёлым, вежливым. Теперь он дерётся, как одержимый. Во внутренней секте говорят, что это из-за вины. — Потому что в тот день его победил Мобэй-цзюнь, — добавила Нин Инъин. — Пять лет назад. Он думает, что смог бы остановить его, будь он сильнее. Чжао Лин покачал головой. — Это не вина. Это преданность. Он должен был о нём заботиться. — Как думаешь, Лю-шишу тоже заботился? — неуверенно спросил Сун Цзе. — О Шицзуне, я имею в виду. Не только как о боевом брате? Никто не ответил сразу. Костёр потрескивал. Ветер прошептал что-то между деревьями. — …Я не знаю, — наконец сказала Лю Минъянь, уже тише. — Но после того дня… После того, как я увидела, как он кричит, как выхватывает меч, дрожа, будто вот-вот рассыплется… Думаю, да. Думаю, он действительно заботился. Думаю, мы все подвели Шэнь-шибо. Даже мы. Тишина снова сгустилась — тяжёлая от воспоминаний, которых они не видели, но несли в себе. Шёпот старейшин. Обрывки слухов. Истории, которые никто не осмеливался подтвердить, но в которые все верили. — Теперь это уже не важно, — сказала Нин Инъин, слёзы блеснули в её глазах. — Их нет. Всё, что нам остаётся — продолжать сражаться. Пока мы не вернём их. Пока они не обретут покой. Чжао Лин мрачно кивнул. — И пока демоны не заплатят. Ветер взметнул пламя, отбрасывая длинные тени, пляшущие по земле, как призраки. В той лесной поляне, окружённой эхом старого горя и свежими шрамами, молодые ученики горы Цанцюн — уже не такие молодые — сидели вместе, объединённые одной клятвой: не забыть. Не простить. И больше никогда не позволить пасть ещё кому-то из своих.

***

Коридоры пика Цюндин были залиты мягким оранжевым светом заката, длинные тени растягивались по отполированному каменному полу. Воздух был неподвижным, тяжёлым, словно сама гора затаила дыхание. Дверь покоев Чжанмэня тихо скрипнула, и наружу вышел Му Цинфан. Его плечи поникли, рукава были испачканы бледными следами лекарственного пепла, а обычно аккуратно убранные волосы слегка растрепались. Усталость глубоко пролегла в чертах его лица, когда он с непривычной осторожностью прикрыл за собой дверь, будто даже звук мог потревожить хрупкую тишину, пропитавшую пик. В конце коридора его ждали Ци Цинци, Вэй Цинвэй и Хань Цинъюй. Их лица были напряжены тревогой. Ци Цинци шагнула вперёд первой, скрестив руки на груди, но её брови были сильно сведены. — Как он? Му Цинфан медленно выдохнул, потерев глаза ладонью. — Всё ещё жив, — устало сказал он. — Но едва ли. Его состояние не ухудшилось, но и не улучшилось. — Всё ещё? — тихо спросил Вэй Цинвэй. Му Цинфан кивнул. — Он не выходит. С тех пор как очнулся, он ни разу не покидал комнату. Они замолчали. Это была тишина людей, переживших слишком многое, научившихся понимать, что иногда надежда лишь ведёт к ещё более глубокой боли. Голос Хань Цинъюя прозвучал низко: — Прошло пять лет. — А ощущается как пять столетий, — пробормотал Му Цинфан. Все они помнили тот день. День, когда Юэ Цинъюань поднял Сюань Су и позволил всей мощи божественной стали разорвать целый пик, едва не уничтожив Небесного демона. Но у этого удара была цена. Юэ Цинъюань рухнул сразу после атаки. — Мы думали, что потеряли и его тоже, — прошептала Ци Цинци, почти беззвучно. Му Цинфан опустил взгляд и кивнул. — И почти так и случилось. Сюань Су никогда не предназначался для полного обнажения — и теперь они знали, почему. Это был меч, связанный не только с духовной ци Юэ Цинъюаня, но и с самой его жизненной силой. Каждый обнажённый дюйм клинка был частью его самого, отданной пустоте. Цена полного высвобождения оказалась куда страшнее, чем кто-либо мог представить. — Неудивительно, что он никогда им не пользовался, — глухо произнёс Вэй Цинвэй. — Все эти годы… а мы думали, что он просто осторожен. — Теперь мы знаем, — тихо сказал Му Цинфан. — Он не был осторожен. Он защищал нас. И себя. Тайна раскрылась лишь после того, как Юэ Цинъюань пал, а его духовное море было расколото ответным ударом. Он пролежал в коме почти четыре года. А когда очнулся, его тело было сломано, а разум — настолько хрупок, что даже шёпот имени Шэнь Цинцю вызывал дрожь в его руках и пустой, мёртвый взгляд в глазах. Они солгали ему. Им пришлось. Юэ Цинъюань считал, что Шэнь Цинцю был похоронен на родовых землях. Так ему и сказали, опасаясь того, что может случиться, если правда выйдет наружу. — Если бы он узнал правду… — мрачно начал Хань Цинъюй. — Он бы умер, — прямо сказал Му Цинфан. — И не медленно. Он бы сам отправился в Демоническое царство и сжёг Ло Бинхэ дотла, израсходовав остатки своей жизни. Вэй Цинвэй отвёл взгляд. — И, возможно, утащил бы за собой весь мир. Правда была невыносима. Ло Бинхэ вернулся всего за несколько дней до погребения. Всё ещё истекая кровью, всё ещё наполовину обезумевший от удара Юэ Цинъюаня. Никто не мог этого предвидеть. Ученики были отвлечены. Чжанмэнь был без сознания. Единственным, кто встал между ним и телом Шэнь Цинцю, оказался Лю Цингэ. И Лю Цингэ проиграл. — Это было не только тело Шэнь-шисюна, — сказал Му Цинфан, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. — Они забрали и Шан Цинхуа. Мобэй-цзюнь сумел унести его. Губы Ци Цинци сжались в тонкую линию. — А Е-шиди всё ещё пытается вернуть его. — Да, — ответил Му Цинфан. — Он не такой, как Лю-шисюн. Он сначала думает. Планирует. Даёт телу восстановиться. Он уже добирался до Ледяного дворца. Почти преуспел. — Но всё равно потерпел неудачу, — пробормотал Хань Цинъюй. — Как и мы все. Они были воинами. Лидерами. Заклинателями, некогда гордостью своего поколения. И всё же они потерпели поражение. Они не сумели защитить Шэнь Цинцю, погибшего под защитой собственной секты. Они не сумели защитить Шан Цинхуа, чьё тело теперь было погребено во вражеском льду. Голос Ци Цинци был полон горечи: — Лю-шиди снова ушёл бросать вызов Ло Бинхэ. Он даже не позволил своим ранам зажить. — Ему всё равно, — устало сказал Му Цинфан. — Дело не в победе. Дело в том, чтобы не сдаваться. В том, чтобы хоть что-то делать. Он считает, что однажды уже подвёл Шэнь-шисюна. Второй раз он этого не допустит. — Ходят слухи, что Ло Бинхэ дошёл до новой степени паранойи, — тихо сказал Вэй Цинвэй. — Говорят, что… что он держит тело Шэнь-шисюна в своих покоях. Все содрогнулись. — По крайней мере, у Мобэй-цзюня хватает приличия держать Шан-шисюна в гробу, — напряжённо сказала Ци Цинци. — Каким бы холодным он ни был, он не… безумен. Никто не хотел представлять, какие мучения терпит душа Шэнь Цинцю, привязанная к телу, так яростно охраняемому тем, кто его убил. — Они были нашими боевыми братьями, — сказал Хань Цинъюй. — Они погибли здесь. Под нашей защитой. А мы позволили утащить их тела, словно военные трофеи. Му Цинфан ничего не ответил. Слов не было. Как и оправданий. — Говорят, в тот день гора Цанцюн потеряла двух глав пиков, — тихо сказала Ци Цинци. — Но они ошибаются. Она обернулась и посмотрела на плотно закрытую дверь за спиной Му Цинфана. — Мы потеряли троих. Внутри комнаты время словно остановилось. Последний свет дня косо проникал сквозь резные окна, отбрасывая золотые полосы на пол и на кровать, где неподвижно сидел Юэ Цинъюань. Его длинные волосы, некогда собранные в достойную корону Чжанмэня, теперь свободно спадали на плечи — нерасчёсанные, заброшенные, утратившие прежний блеск за годы безразличия. Они разливались вокруг него, как тень, ловя бледные оттенки золота и оранжи умирающего солнца. Одеяния, хоть и чистые, висели на нём так, словно принадлежали совсем другому человеку. А его лицо — некогда образец спокойной, благородной силы — выглядело призрачным. Он сидел прямо, лишь по привычке удерживая осанку, но в его позе больше не было гордости. Руки покоились на коленях, неподвижные, за исключением редкой дрожи пальцев, будто он тянулся к чему-то давно утраченному. Его взгляд, рассеянный и пустой, был устремлён в окно, следя за тем, как солнце медленно скрывается за горными хребтами. Мир был тих. Но в разуме Юэ Цинъюаня он кричал. Оранжевый свет окрашивал всё ностальгией. Он пробудил воспоминание настолько живое, что на один короткий, дрожащий вдох Юэ Цинъюань поверил — оно реально. Сяо Цзю сидел напротив него в кабинете, скрестив ноги, держа в руке чашку сладкого чая. Солнечный свет золотил его кожу, зажигал тепло в складках одеяний и заставлял нефритово-зелёные глаза сиять, как драгоценные камни. В том свете, в тот миг, Сяо Цзю был прекрасен — недосягаемо прекрасен. Тогда Юэ Цинъюань ничего не сказал. Он лишь молча смотрел, впитывая редкое спокойствие между ними. Это было до всех ран, до всех молчаний, до тысячи недоразумений и последнего удара, от которого уже нельзя было оправиться. Он больше никогда не увидит его таким. Дыхание Юэ Цинъюаня болезненно перехватило. Воздух отказался двигаться в груди. Зрение затуманилось. Это не было внезапно — никогда не было. Слёзы давно перестали быть бурными. Они больше не приходили с рыданиями. Они приходили тихо, скорбно, как прилив, как сумерки, беспрепятственно скользя по его лицу. Одна слеза упала на тыльную сторону его ладони. Он медленно опустил взгляд, словно это движение стоило ему слишком дорого. Кожа больше не была гладкой. Мягкие, чистые руки уважаемого Чжанмэня превратились в карту боли. Молниевидные шрамы тянулись от пальцев вверх, извиваясь неровными линиями, слабо серебрясь в свете угасающего солнца. Они не были ровными — ломаные, ветвящиеся, как корни деревьев или растрескавшаяся земля, как трещины в фарфоре его некогда безупречного тела. Эти шрамы расползлись — нет, взорвались — от его руки в тот день, когда Сюань Су был полностью обнажён. И это было лишь началом. Грудь, позвоночник, ноги — не осталось ни дюйма, которого не коснулось бы разрушение. Но самые жестокие следы носило лицо. От линии роста волос тонкие, длинные шрамы прожгли себе путь вниз по сторонам лица, словно священные символы, изгибаясь у висков, обрамляя глаза, как небесная кара. Они проходили сквозь веки, скользили по высоким скулам и исчезали в выемке шеи под одеждой. Когда он впервые очнулся от комы, он не узнал себя в зеркале. Не только из-за повреждений, но из-за пустоты за собственными глазами. Эти шрамы были не просто следами физической боли — они были клеймом, напоминанием о цене, которую он заплатил за ярость, за поднятый меч. И ради чего? Пальцы снова задрожали. Он открыл рот — пересохший, растрескавшийся, непривычный к словам. — Сяо Цзю… Имя сломало голос. — …Прости, — прошептал он, склоняя голову. — Прости… Я не смог защитить тебя. Прости, что меня не было рядом, когда это было важно. Прости, что позволил им причинить тебе боль… Прости, что не вернулся… Прости… Голос надломился и угас. Его плечи задрожали, но он не зарыдал. У него больше не было сил на рыдания. Горе осело в его костях, вырезанное глубже любых шрамов. Оно жило в нём, как вторая душа. Солнце скрылось за горами, отбрасывая его тень длинной полосой по полу. Последний свет задержался на его лице, цепляясь за руины человека, которого когда-то почитали как героя, защитника, брата. Но теперь Юэ Цинъюань не был ничем из этого. Он был всего лишь человеком, сидящим в одиночестве в тихой комнате, оплакивающим того, кого любил каждой частицей своей души. А за пределами этой комнаты мир продолжал вращаться, не зная, что самый сильный заклинатель уже давно был сломлен.

***

Ледяной дворец, некогда безмолвный монолит в самом сердце северной пустыни, теперь содрогался от ударных волн войны. Когда-то спокойные площади наполнялись лязгом металла и предсмертными воплями демонов. Бледно-голубое сияние промёрзших стен было исполосовано багрянцем крови, а безупречные полы трескались под сапогами захватчиков. Снег падал густо и стремительно — не с неба, а с разрушенных шпилей над головой, и ледяной ветер выл, неся с собой запах пепла и смерти. Царил хаос. Заклинатели горы Цанцюн хлынули вперёд, словно неумолимый прилив. Их одежды были испачканы кровью и инеем, клинки пылали праведной яростью. С пиков Цзуйсянь и Ку Син они ударили вновь — как раз в тот момент, когда демоны только начали залечивать раны после предыдущего натиска. Ни передышки, ни пощады. Это была не милость. Это была месть — медленная и острая, приведённая в исполнение холодным, выверенным ритмом. В самом центре сражения находился Фу Цинву — белое пламя, рассекающее почерневший лёд. Его одеяния уже не были безупречно белыми: они пропитались тёмной кровью, рукава были разорваны, одно плечо обнажено, а на щеке кровоточил длинный разрез — след близкого удара топором. Но он двигался, как пылающий призрак — слишком быстро, слишком точно, не растрачивая ни одного лишнего шага. По полю боя прокатился рёв, когда на него бросился огромный демон, его искривлённое тело было опоясано зубчатой бронёй из кости и льда. Фу Цинву развернулся, его меч закружился, и удар был настолько мощным, что голову демона отбросило назад, а затем с отвратительным хрустом впечатало в землю. Остановиться он не успел. Сбоку метнулся другой демон — более худой, более быстрый. Он повернулся — слишком поздно. Полоса тьмы рассекла воздух, сам ветер завизжал, и Фу Цинъу отшатнулся, когда боль пронзила его руку. Сквозь стиснутые зубы вырвалось шипение. Кровь брызнула на снег. Чёрный меч закружился в воздухе, как хищник, описывающий круг, а затем с изящной, жестокой грацией вернулся к фигуре, стоявшей на ступенях дворца. Фу Цинву сузил глаза. — Наконец-то, — пробормотал он, криво усмехнувшись сквозь боль. — Король соизволил спуститься с трона. Мобэй-цзюнь стоял, словно бог зимы, укутанный тенями и морозом. Его глаза напоминали обмороженные звёзды — холодные и беспощадные. В тот миг, когда его ноги коснулись снега, всё поле боя будто затаило дыхание. А затем оно сорвалось. Лёгкое движение запястья — ни заклинаний, ни жестов — и сотни мечей из чёрного льда возникли из ниоткуда, словно вырванные из костей самого дворца. На мгновение они сверкнули, отражая свет, как осколки обсидиана, а затем обрушились вниз, подобно небесной каре. Раздались крики — человеческие и демонические. Лёд рвал плоть и кости с одинаковым безразличием. Заклинатели метались, пытаясь уклониться, кто-то возводил щиты, кто-то взмывал в воздух, но многих настигали удары на полпути, пригвождая их, словно кукол, к изломанной земле. Даже демоны спотыкались, раненные или убитые беспощадной яростью собственного короля. Фу Цинву стоял твёрдо, тяжело дыша, его кровь шипела, касаясь снега. — Тебе всё равно, кто умрёт, — сказал он хрипло, низким голосом. — Даже своих не жалко. Взгляд Мобэй-цзюня не дрогнул. — Они служат защите короны. — А что защищаешь ты? — Фу Цинву стиснул рукоять меча, поморщившись от боли в плече. — Свою коллекцию трупов? Холод стал ещё глубже. Мобэй-цзюнь поднял руку — и вместе с ней взвился ветер, клинки вновь начали формироваться. Они сошлись. Фу Цинву рванулся вперёд, его меч закружился, отражая ниспадающий шторм лезвий точными, отчаянными парированиями. Каждый удар отдавался в костях, разбрасывая искры и иней. Мобэй-цзюнь двигался, как сама буря — хладнокровный, неотвратимый. Их оружие сталкивалось вновь и вновь, лёд против огня, преданность против отрешённости. Кровь смешивалась со снегом. В местах их столкновений зияли воронки. Демоны и люди держались на расстоянии — воздух вокруг двух противников был слишком нестабилен, слишком дик, чтобы к нему приближаться. Но Фу Цинву пришёл сюда не за победой. Каждый удар, каждый взмах был выверен — не для сокрушения, а для отвлечения. Для задержки. Он поймал меч Мобэй-цзюня встречным ударом, и обоих отбросило назад, лёд под ногами треснул. Он заметил лёгкое сужение глаз, едва уловимое движение бровей. Король демонов понял. Им нужно спешить. Потому что в это же время, в холодных, извилистых коридорах дворца, Е Цинцзю двигался, словно тень, скользя по залам изо льда и воспоминаний. Он обходил стражу, миновал древние печати, его дыхание превращалось в тонкое облачко в морозном воздухе. И где-то в глубине, за слоями магии, стали и льда, покоилось тело Шан Цинхуа. Фу Цинву стёр кровь с губ, тяжело дыша. — Что-то не так, Мобэй-цзюнь? — сказал он, закашлявшись. — Ты отвлёкся. Мобэй-цзюнь не ответил. Но воздух стал ещё холоднее. Казалось, настоящая битва только начиналась.

***

Двери зала открылись с тихим шорохом, и воздух, встретивший Е Цинцзю, был пронизывающе холодным, насыщенным безошибочным запахом древнего льда и застоявшейся скорби. Помещение было огромным — высеченным из прозрачного кристалла и окутанным морозной дымкой, едва освещённым мягким мерцанием духовного света, исходившего от потолка. В самом центре зала стоял Ледяной гроб. Его стенки украшали изящные резные ветви зимней сливы, но никакая красота не могла скрыть того, что находилось внутри. Шан Цинхуа. Даже в смерти он выглядел так же. Веки были мягко сомкнуты, ресницы побелели от инея, губы приобрели синевато-лиловый оттенок, кожа казалась прозрачной, словно лунный свет, прошедший сквозь снег. Раны на груди — той самой, что унесла его жизнь, — больше не было. Демоническая магия залечила её, сохраняя тело целым. Он выглядел… умиротворённым. Будто просто спал. Ноги Е Цинцзю подкосились. Колени с треском ударились о ледяной пол, но он этого почти не почувствовал. Всё его внимание было приковано к лицу. К этому раздражающе лукавому, слишком мягкому, всегда улыбающемуся лицу, которое имело привычку появляться на его пике в самые неприличные часы ночи, принося с собой вино и сплетни в равных количествах. В груди болезненно сжалось что-то между виной и опустошением — остро, до перехваченного дыхания. Он протянул дрожащую руку и коснулся щеки Шан Цинхуа. Ледяная. Как резной нефрит. Он провёл костяшками пальцев по знакомым чертам, шепча сквозь ком в горле и слёзы. Я здесь… Я пришёл. Прости, что так долго… Тишина зала поглотила его голос, но он продолжал, хрипло, срываясь под тяжестью чувств. Они все ждут тебя. В Цанцюн. Мы — мы хотим похоронить тебя как положено. Так, как ты заслуживаешь. А не… не так. Руки его дрожали, когда он опёрся о края гроба. Ты не какое-то… не украшение, запертое в демонических покоях, как реликвия. Ты наш старший брат по оружию. Ты один из нас. А своих мы не бросаем. Ведь так? Он опустил голову и прижался лбом к краю гроба. Лёд обжигал кожу. Прости, Шан-шисюн. Я был недостаточно силён. Если бы я пришёл раньше, если бы не провалился пять лет назад… может быть, ты бы всё ещё… Но времени не было. Он не мог позволить себе сломаться здесь. Фу Цинву всё ещё был снаружи, выигрывая для него драгоценные минуты. Нужно было действовать. Е Цинцзю собрался, с трудом переведя дыхание. Он наклонился и осторожно подхватил тело Шан Цинхуа на руки. Сердце болезненно сжалось от веса — слишком лёгкого, слишком холодного, слишком неподвижного. Он замер, прижимая его к себе, ощущая, как холод сохранённого тела проникает сквозь одежды. Я забираю тебя домой. Он развернулся к выходу. И застыл. Острая, ледяная боль взорвалась в спине, и на краткий миг дыхание перехватило. Тело дёрнулось вперёд, когда клинок из чёрного льда насквозь пронзил его бок. Демоническая ци, исходившая от него, извивалась под кожей, словно змеи. Он не выпустил тело. Его руки лишь сильнее сомкнулись вокруг Шан Цинхуа. Позади него раскрылся чёрный портал. По ледяному полу раздались шаги. Неторопливые. Выверенные. Хищные. Мобэй-цзюнь вошёл в зал, словно тень, вытянутая из самой глубины ночи. Холодный, высокий, спокойный. Его лицо оставалось непроницаемым, когда взгляд остановился на человеке, державшем то, что он считал своим. Е Цинцзю стиснул зубы, пошатнувшись вперёд, пока кровь стекала по боку. — Ты… Он не успел договорить. Мобэй-цзюнь уже стоял перед ним. Он вырвал тело Шан Цинхуа из его рук. Сила удара окончательно лишила Е Цинцзю равновесия. Демонический владыка прижал Шан Цинхуа к груди с такой пугающе интимной бережностью, что Е Цинцзю мог лишь смотреть, стиснув челюсть, пальцы скользили в крови. — Моё, — сказал Мобэй-цзюнь просто, словно этого было достаточно. С предельной осторожностью он уложил тело обратно в гроб. Он убрал с лица Шан Цинхуа выбившиеся пряди волос, и на мгновение его выражение смягчилось — стало пугающе человеческим. С пола Е Цинцзю, дрожащими руками, поднял меч. — Что… ты сделал с Фу-шиди? Мобэй-цзюнь даже не посмотрел на него. — Не убил. И только тогда его взгляд повернулся — холодный, как зима, смыкающаяся вокруг угасающего пламени. — Ты тоже не умрёшь, — ровно сказал он. — Цинхуа это бы не понравилось. И в этот момент Е Цинцзю понял — боль была не только от раны. Это была демоническая ци, просачивающаяся в меридианы, разъедающая их изнутри. Он чувствовал, как температура крови падает, как конечности начинает трясти, как под кожей распускается лёд. Меч выскользнул из пальцев. Зрение поплыло. Колени снова коснулись пола. На этот раз он не поднялся. Когда мир накренился, а тьма начала затягивать его, последней мыслью стала пьяная ночь давным-давно — Шан Цинхуа, растянувшийся на гостевой кровати, тихо храпящий после того, как прикончил почти весь запас персикового вина с пика Цзуйсянь. Мне правда нравился ты, смутно подумал Е Цинцзю. Ты был идеальным собутыльником. А затем он потерял сознание, и иней медленно пополз по его ресницам. Зал вновь погрузился в неподвижность. Мобэй-цзюнь позволил себе опуститься рядом с гробом. Его массивная фигура, закованная в мех и сталь, казалась странно маленькой в огромном ледяном зале. Он не смотрел ни на древние руны на стенах, ни на капли талого льда, падавшие на пол, словно слёзы, ни на бессознательное тело владыки пика посреди зала. Его пронзительные голубые глаза были прикованы к неподвижному, бледному лицу за льдом — тому, кого он нёс через кровавую бойню пять лет назад. Шан Цинхуа не изменился. Конечно, нет. Его тело было сохранено в этом противоестественном стазисе — кожа всё ещё казалась мягкой, губы чуть приоткрыты, словно он застрял на вдохе, будто вот-вот моргнёт и начнёт жаловаться на бумаги или пропущенный завтрак. Длинные ресницы отбрасывали тени на высокие скулы, а волосы, всегда растрёпанные при жизни, теперь аккуратно плавали вокруг плеч внутри ледяной усыпальницы. Дверь заскрипела. В зал вошёл демонический генерал в лёгких доспехах с серебряными шипами. Его выражение было почтительным, но мрачным. Он бросил взгляд на лежащее тело человека и поклонился. — Ваше превосходительство. Что делать с ним? Мобэй-цзюнь не оторвал взгляда от гроба. Его голос был низким, лишённым эмоций, тяжёлым своей окончательностью. — Выбросить за стены дворца. Пусть его товарищи заберут его. Генерал без вопросов кивнул, развернулся и подал знак стражам. Вдвоём они потащили бесчувственное, окровавленное тело Е Цинцзю — его одежды были разорваны и покрыты коркой инея. Они выволокли его за дверь, как ненужное подношение, оставляя следы на припорошенном снегом полу. И снова — тишина. Но не удушающая. Не сегодня. Теперь она была интимной. Тихой. Почтительной. Как молитва. Мобэй-цзюнь наклонился вперёд, его дыхание клубилось в холоде. Он медленно, бережно опустил руку в ледяной гроб и поднял ладонь Шан Цинхуа, вложив её в свою. Она была неподвижной, лишённой тепла, но он держал её так, словно это было самое хрупкое, что существовало в мире. Он склонил голову и коснулся губами мёртвой ладони. Глаза закрылись, и он застыл так — неподвижно, надолго. — Я говорил тебе не умирать, — прошептал он в замёрзшую кожу. Его губы задержались, словно он пытался вдохнуть жизнь в утраченное. Когда он вновь открыл глаза, в них было не ледяное безразличие, а нечто куда более человеческое — тоска, боль, любовь. — Подожди ещё немного, Цинхуа. Голос стал глубже, почти мягким, наполненным благоговейной преданностью. — У цзюньшана есть план. Он осторожно уложил руку обратно и поднялся. Скрип его доспехов прогремел, как гром. Его взгляд не покидал гроб, когда он отходил, шаги глухо отдавались по льду. — Скоро… я верну тебя. Он развернулся и ушёл, каждый шаг звучал в тишине, как клятва. Дверь закрылась за ним с окончательным щелчком.

***

Бонус Луна высоко стояла над пиком Цзуйсянь, заливая серебряным светом раскинувшиеся виноградники и тихие дворы. Большая часть секты уже спала, но Е Цинцзю никогда не ложился рано. Ночь была ещё молода. Как и вино. Он полулежал в своём любимом мягком кресле в резиденции владыки пика, держа в одной руке кувшин персикового вина, а в другой — небрежно покачивающуюся чашу. Ночной воздух был прохладным, тихий шелест листьев убаюкивал, погружая его в приятное полупьяное спокойствие. Он как раз поднёс чашу к губам, когда в тишине раздался мягкий, но торопливый стук. Он моргнул. Какого…? Стук повторился — на этот раз настойчивее. Нахмурившись, Е Цинцзю поставил чашу, поднялся на ноги, слегка покачнувшись, и босиком прошёл по деревянному полу, сдвигая дверь. И там, неловко освещённый лунным светом, стоял Шан Цинхуа. — …Шан-шисюн? — Е Цинцзю прищурился. — Что ты здесь делаешь? Я почти уверен, что сдал все бумаги ещё утром. Шан Цинхуа неловко улыбнулся. Волосы растрёпаны, глаза чуть слишком широко раскрыты, чтобы выглядеть совсем здраво, но не налитые кровью. — Нет, нет. Никакой бумажной драмы. Я просто… эм… хотел спросить, нет ли у тебя вина. Е Цинцзю моргнул. Потом ещё раз. — Ты пришёл пешком на Цзуйсянь посреди ночи… ради алкоголя? — Да, — без тени стыда ответил Шан Цинхуа. — У меня закончилось. Е Цинцзю уставился на него. Потом пожал плечами. — Не могу отказать товарищу по бессоннице и плохим жизненным решениям. Заходи. Шан Цинхуа прошёл внутрь, озираясь так, будто никогда раньше не бывал в доме другого владыки пика — что, с учётом его репутации, вполне могло быть правдой. Он сел напряжённо, пока Е Цинцзю не сунул ему в руку чашу и жестом не велел расслабиться. Они выпили. Сначала молча. Мягкие звуки ночи и далёкое стрекотание сверчков заполняли паузы между глотками. Потом Е Цинцзю откинулся назад и вздохнул. — Ну? В чём настоящая причина? Шан Цинхуа вздрогнул, удивлённо глядя на него. — Что? — Никто не приходит ко мне в полночь за вином, если только он не разбит, не умирает или не собирается устроить поджог. Шан Цинхуа поджал губы. — …Не умираю. И не поджог ничего, пока. Е Цинцзю приподнял бровь. Шан Цинхуа тяжело выдохнул. — Просто… тяжёлая неделя. Таблицы, кристаллы наблюдения, восемь разных сект, спорящих из-за графиков пограничных патрулей, и какой-то идиот-ученик снова приклеил взрывные талисманы вверх ногами. Я просто… хотел выпить. И не смог придумать никого другого. — А как насчёт Шэнь-шисюна? — спросил Е Цинцзю. — Вы же близки. Почему не к нему? — О, да брось, — Шан Цинхуа сдулся и скорчил гримасу, от которой Е Цинцзю рассмеялся. — Этот человек питается только чаем и злобой. К тому же он в последнее время слишком подавлен. Ну, после того как потерял ученика и всё такое. Е Цинцзю усмехнулся, наливая им обоим ещё по чаше. — Тогда добро пожаловать на пик Цзуйсянь. Здесь вино лучше терапии и дешевле реформы всей секты. Шан Цинхуа сделал щедрый глоток и сморщился от жжения. — Оно крепкое. Е Цинцзю ухмыльнулся. — Это для новичков. — Неудивительно, что твои ученики ходят как сонные пьяницы. — Они и есть сонные пьяницы. А чего ты ожидал от пика, известного вином и винокурнями? — Ну… — Шан Цинхуа замялся. — От кого-то вроде тебя этого стоило ожидать. — От кого-то вроде меня? — Ну знаешь, — Шан Цинхуа махнул рукой. — Спокойный. Не орёт. Не загоняет людей в дуэли. Не помешан на мечах и репутации. Пьёт в любое время. Загадочно горячий, по слухам? Е Цинцзю чуть не захлебнулся вином. — Что? — Ничего. Они рассмеялись — тем самым полупьяным смехом, который вырывается слишком легко. Шан Цинхуа скинул обувь и теперь лежал на боку, лениво болтая чашей между пальцев. — Знаешь, я никогда не думал, что мы вот так будем разговаривать. — Потому что считал меня отшельником? — Нет. Потому что все считают меня… ну, раздражающим. — Так и есть, — прямо сказал Е Цинцзю. — Но ты полезно раздражающий. Такой, который держит секту на ходу. Такой, который знает слишком много и говорит слишком мало. Шан Цинхуа слегка покраснел и снова отпил. — Ты на удивление проницателен для винного дядюшки. Е Цинцзю широко улыбнулся. — А ты на удивление хрупок для того, кто управляет пиком разведки. — Я не хрупкий! — Ты только что пришёл ко мне домой, потому что тебе нужен был собутыльник. Шан Цинхуа надулся. — У меня отличная переносимость алкоголя. — Да? Через час и девять кувшинов Шан Цинхуа всё ещё сидел ровно. Щёки порозовели, глаза стеклянные, но речь оставалась чёткой. К своему изумлению, именно Е Цинцзю сильнее опирался на дверной косяк. — Кто тебя тренировал? — пробормотал он. — Небесный Пьяный Бессмертный? Шан Цинхуа изящно икнул. — Таблицы. И стресс. Стресс отлично развивает алкогольную выносливость. Они просидели так до тех пор, пока звёзды не начали бледнеть, а край неба — светлеть. Где-то на границе между ночью и рассветом Е Цинцзю посмотрел на другого мужчину — его худощавую фигуру, расслабленную, без привычной нервозности, заменённой теплом уюта и товарищества — и неожиданно для себя улыбнулся. — В любое время, когда тебе понадобится вино, — сказал он тише, — ты знаешь, куда идти. Шан Цинхуа, моргнув и посмотрев на него, кивнул с искренней благодарностью. — Спасибо… Е-шиди. Они подняли последнюю чашу навстречу восходящему солнцу. С той ночи Шан Цинхуа больше не стучал — он просто заходил. Всегда в странные часы, всегда с закусками, и его всегда ждала уже налитая вторая чаша. А Е Цинцзю так и не перестал ставить две.