Часть 63

Великие чёрные врата дворца Императора Демонов с глухим стоном сомкнулись за спиной Ло Бинхэ, и этот звук прокатился по пустым залам, словно погребальный колокол. Его сапоги глухо ударялись о отполированный мрамор, шаги были тяжёлыми, тянущимися, пока он шёл по огромному коридору между исполинских колонн и мерцающих фонарей. Стража низко кланялась, слуги скрывались за стенами, опустив головы — никто не смел заговорить. Не тогда, когда император возвращался с очередного бесконечного сражения. Не тогда, когда у него были такие глаза. Победа над Лю Цингэ, какой бы трудной она ни была, не принесла ему ни гордости, ни удовлетворения. Тот вернётся снова — завтра или послезавтра — с тем же безумным огнём во взгляде, что жил и в глазах самого Ло Бинхэ. И они будут сражаться вновь и вновь, зная, что ни один из них не способен довести это до конца. По-настоящему. Дело никогда не было в победе. Речь шла о чём-то, чему они не могли дать имя. Или, возможно, о чём-то слишком болезненном, чтобы произнести вслух. В руках Ло Бинхэ нёс серебряный поднос, удерживая его с бережной точностью. Под закрытыми крышками едва уловимо веяло теплом — рис с ароматом жасмина, нежно тушёный тофу, аккуратно приготовленные паровые булочки с лотосовой начинкой. Каждое блюдо было сделано с предельной тщательностью, собственными руками, на тихой кухне, спрятанной в глубине внутреннего дворца. Его одежды были чистыми, волосы — недавно расчёсаны и убраны. Он позаботился о том, чтобы выглядеть достойно. Он всегда делал это, приходя сюда. Двери его покоев раскрылись беззвучно. Внутри комнату наполнял приглушённый свет свечей и мягкий дым благовоний. Кровать выделялась в пространстве — величественная, с балдахином, плотно задёрнутыми занавесями. В тяжёлых драпировках держался запах сандала, смешанный с чем-то металлическим, как давно высохшая кровь. Ло Бинхэ вошёл тихо. Почтительно. Он шёл так, словно находился в святыне. Он поставил поднос на столик у кровати, пальцы слегка дрожали. Некоторое время он просто стоял, с потускневшим от усталости взглядом, в котором таилось нечто более глубокое и тёмное. Затем голосом слишком обычным, слишком живым для того мрачного склепа, в который превратилась комната, он сказал: — Шицзунь. Я вернулся. Он остановился у кровати, аккуратно приглаживая края своих одежд, словно присутствовал на официальном приёме. — Е Цинцзю-шишу и Фу Цинву-шишу сегодня снова возглавили атаку на Мобэй-цзюня, — произнёс он буднично, будто делился новостями за чашкой чая. — Это уже третий раз за неделю. Упрямые, ничего не скажешь. Он поднял руку и осторожно раздвинул занавеси. Кровать тонула во тьме, пока золотой свет свечей не пролился внутрь, освещая бледную, неподвижную фигуру. Шэнь Цинцю лежал там, волосы шёлком рассыпались по подушке, кожа была белой, как снег, губы — едва синеватые. Одежды чистые, тщательно выглаженные, конечности уложены с почтением, граничащим с поклонением. Глаза закрыты, словно он просто спал. Но Ло Бинхэ знал правду. В этом теле не осталось тепла. Эти губы не знали дыхания. И всё же Ло Бинхэ улыбнулся — дрожащей улыбкой — протягивая руку, чтобы провести пальцами по длинным тёмным прядям. — Простите, что задержался. Лю-шишу снова пришёл, он всегда приходит. — Ло Бинхэ коротко рассмеялся. — Я, конечно, победил. Но вы же знаете Лю-шишу — он вернётся завтра. Или послезавтра. Он никогда не сдаётся. Мы с ним в этом похожи. Тишина. Улыбка Ло Бинхэ медленно угасла. Он опустил взгляд на поднос с едой, на с любовью приготовленные блюда, к которым так и не прикоснулись. Его рука зависла над чашами, затем бессильно опустилась. Он снова повернулся к Шэнь Цинцю и прошептал: — Шицзунь…? Ответа не последовало. — Вы не собираетесь отвечать? — спросил он, и голос дрогнул. — Я приготовил ваше любимое… Видите? Всё как вы любили. Я запомнил. Он снова рассмеялся — тише, почти по-детски. Вы раньше ругали меня, когда я добавлял слишком много соли. В этот раз я был осторожен. Вы не проснётесь и не попробуете? И снова — тишина. Та же страшная неподвижность. Горло Ло Бинхэ дёрнулось, когда он сглотнул. Его губы задрожали. — Пожалуйста… Слово вырвалось шёпотом. Потом ещё одно. Потом ещё. — Пожалуйста, пожалуйста, проснитесь… я больше не знаю, что делать. Я всё время сражаюсь, всё время убиваю, всё время побеждаю — но какой в этом смысл? Если вы не проснётесь, если я больше не услышу ваш голос, я… я не смогу… Его руки дрожащими движениями потянулись вперёд, и он сжал холодную ладонь Шэнь Цинцю в обеих своих, прижимая её к груди. Он опустился на колени у края кровати — ноги больше не держали его. — Прошло пять лет, Шицзунь, — всхлипнул он, слёзы свободно покатились по щекам. — Пять лет я говорю с вами, и вы ни разу не ответили. Я всё думаю — может, сегодня. Может, сегодня вы проснётесь. Я возвращаюсь с поля боя, приношу вам то, что вы любили, рассказываю всё, будто вы слушаете, и жду, и надеюсь — но этого никогда не происходит. Слёзы падали на простыни. — Я больше не могу так, — прошептал он, прижимаясь лбом к тыльной стороне холодной, безвольной руки. — Я не могу. Это слишком. Вы говорили тогда, раньше… перед смертью… вы сказали, что вам всё равно, если вы умрёте. А мне — нет. Мне настолько не всё равно, что я не могу дышать. Он резко отпрянул, судорожно, и уставился в лицо Шэнь Цинцю. — Если вы не проснётесь, я сойду с ума, клянусь. Пожалуйста… Он замер, прищурившись, заметив нечто. На руке Шэнь Цинцю — плоть снова начала каменеть. Трупное окоченение возвращалось. Дыхание Ло Бинхэ сбилось. Медленно, осторожно он протянул руку и положил ладонь на грудь мужчины. Закрыв глаза, он начал направлять ровный, медленный поток собственной духовной ци в мёртвые меридианы Шэнь Цинцю. Энергия текла по ним с отработанной лёгкостью, выжигая подступающую жёсткость, смягчая кожу, возвращая ей гладкость — хотя бы на ощупь, хотя бы как иллюзию. Насмешка над жизнью. Жестокий маленький обман, позволяющий притвориться, что ничего не изменилось. Когда всё закончилось, Ло Бинхэ обмяк, тяжело дыша. Он смотрел на человека на кровати. Такой бледный. Такой тихий. — Я буду продолжать, — прошептал он. — Пока ты вы не вернётесь… Я буду продолжать. Ша Хуалин сказала, что знает способ вернуть тебя. В Священном мавзолее есть техника её клана. Нужно лишь придумать, как туда пробраться, а потом… Он наклонился вперёд, положив голову на руку Шэнь Цинцю, закрыв глаза. — Просто подождите, — шептал он снова и снова, как молитву. Как проклятие. Я сделаю всё. В золотой полутьме комнаты ему ответил лишь тихий треск догорающей свечи. А Ло Бинхэ — могущественный Император Демонов, чьей силы и жестокости боялись во всех трёх мирах, — сидел там, беззвучно плача. Сломанный мальчик, сжимающий труп.

***

Первое, что осознал Лю Цингэ, — это боль. Глубокая, пульсирующая боль, которая поднималась из самого костного мозга и расползалась по всему телу, до самой кожи. Тело было тяжёлым, конечности словно налились свинцом, в голове бил неровный пульс, от которого мутнело зрение, когда он с усилием открыл глаза. Запах крепких трав и горьких лекарств ударил в нос раньше всего остального — пик Цяньцао. Лазарет. Он резко сел. Или попытался. Боль взорвалась в боку — острая, пронзающая, она согнула его вперёд, вырвав приглушённый хрип. Он стиснул зубы, подавляя крик, и вцепился в простыни, пот выступил на висках. От этого движения кто-то рядом встрепенулся. В углу комнаты зашевелилась фигура, до этого сгорбленно сидевшая в кресле — Му Цинфан. Полусонный, с покрасневшими глазами, в измятых, испачканных лекарствами одеждах, с неубранными прядями волос, падающими на лицо. Целитель совсем не походил на спокойного, собранного Пикового Лорда, каким его все знали. Этот человек выглядел так, будто не спал уже много дней. А может, и недель. Му Цинфан моргнул, глядя на него покрасневшими глазами. Долгий миг он молчал. Потом тихо, с тяжестью усталости в каждом слове, спросил: — Ты пытаешься себя убить? Лю Цингэ не ответил. Грудь всё ещё тяжело вздымалась от боли, а воспоминания о последнем сражении накрыли разом — Ло Бинхэ. Снова. И снова он проиграл. Му Цинфан встал. — Дай руку. Лю Цингэ подчинился. Как только их кожа соприкоснулась, Му Цинфан прижал два пальца к его запястью. Брови целителя нахмурились, пока он следил за пульсом, словно находя что-то, что ему не нравилось, а затем он выдохнул — что-то между вздохом и рычанием. — Идиот, — пробормотал он. — Полный идиот. Лю Цингэ спокойно встретил его взгляд. — Я справлюсь. И этим он что-то сломал. Голос Му Цинфана взлетел, стал резче, чем Лю Цингэ когда-либо слышал: — Справишься?! Ты вообще себя слышишь?! Ты чуть не умер — снова! О чём ты, гуи возьми, думаешь, бросаясь в бой, когда прошлые раны ещё даже не зажили?! Ты вернулся вдвое более покалеченным! Лю Цингэ нахмурился, неловко шевельнувшись. — Я не пытался— — Мне плевать, что ты пытался сделать! — рявкнул Му Цинфан, и на его лице было слишком много боли, чтобы это было просто гневом. — Ты знаешь, в каком состоянии тебя нашли?! Ты был без сознания, наполовину мёртвый, истекающий кровью на пограничных землях! Ты думаешь, я хочу это видеть?! Ты тоже хочешь последовать за Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа в загробный мир?! Этого ты добиваешься?! Слова ударили, как камень в живот. На мгновение оба замолчали. Дыхание Му Цинфана сбилось, руки задрожали. Потом он прижал ладонь к глазам, плечи затряслись. Лю Цингэ подумал, что он плачет. На секунду он отвёл взгляд, испытывая стыд. Голос Му Цинфана вернулся — хриплый: — Они мертвы. Их больше нет. А Юэ-шисюн… он уже не тот. Он не был прежним с того дня. И если ты тоже пойдёшь и умрёшь, я… — он покачал головой, голос надломился. — Я не думаю, что смогу это вынести. Лю Цингэ молчал. Что он мог сказать? Он не мог объяснить ту боль в груди каждый раз, когда видел, как Ло Бинхэ уходит победителем, в то время как тело Шэнь Цинцю всё ещё находится у него. Он не мог объяснить, как каждый удар, каждая рана ощущались как искупление — маленькие подношения крови тому, кого он не сумел защитить. Он не мог объяснить, что каждый сон его преследуют нефритово-зелёные глаза и тихое фырканье человека, который никогда не считал его достаточно хорошим. Он не заслуживал слов. — …Прости, — сказал вместо этого Лю Цингэ, голос был шершавым, словно содранным о камни. — Я подожду в этот раз. Я не уйду, пока не выздоровею. Му Цинфан посмотрел на него — по-настоящему посмотрел — и на секунду в его усталых глазах мелькнуло нечто похожее на облегчение. Но оно быстро исчезло, утонув в изнурённой тяжести пяти долгих, пропитанных горем лет. Он медленно кивнул. — Хорошо. Если ты хоть шаг сделаешь из этой постели до того, как кости срастутся, я тебя привяжу. Он развернулся к выходу, двигаясь вяло, словно даже стоять прямо было слишком тяжело. — Позови меня, если что-то понадобится. Дверь за ним закрылась с тихим стуком. Оставшись один, Лю Цингэ наклонился вперёд, закрыв лицо руками. Боль всё ещё была здесь — в рёбрах, в голове, в душе. От неё не сбежать. Но жжение в груди было сильнее любой раны. В комнате пахло травами и безнадёжностью, сгнившими мечтами. Повязки были пропитаны засохшей кровью, костяшки пальцев — разбиты и рассечены. Всё было полным беспорядком. А война всё тянулась. И впервые в жизни Лю Цингэ почувствовал себя полностью и абсолютно бесполезным. Снаружи Му Цинфан стоял неподвижно, спина прямая, глаза закрыты, одна рука легко опирается о дверной косяк. Он дышал медленно, размеренно — вдох, задержка, выдох. Снова. И снова. Он тщетно пытался утихомирить хаос в груди. За глазами ныла тупая боль — не от физической усталости, а от глубинного изнеможения человека, который раз за разом смотрит, как все вокруг ломаются и истекают кровью, и от которого ждут, что он будет их сшивать — снова и снова, лишь для того, чтобы они вернулись в том же состоянии. По коридору раздались лёгкие шаги. Му Цинфан медленно открыл глаза, уже узнавая приближающиеся шаги. Чжао Линь, его главный ученик, почти бегом двигался по коридору с той сдержанной поспешностью, что рождается между тревогой и чувством долга. Он остановился перед учителем и почтительно поклонился. — Шифу, — тихо, но бодро сказал Чжао Линь. — Е-шибо и Фу-шишу ждут вас в своей комнате. Му Цинфан тихо выдохнул. — Мг, — пробормотал он, приглаживая одежды привычным движением. Он провёл пальцами по волосам, убирая выбившиеся пряди. — Я скоро приду. Чжао Линь задержался. Он посмотрел на учителя широко раскрытыми, обеспокоенными глазами, заметив, как сильнее обычного сгорблены плечи Му Цинфана, как слегка дрожат его пальцы, как болезненно бледна кожа. — Шифу… вы в порядке? Целитель моргнул, затем улыбнулся — устало, тихо, с слишком большим количеством нежности и почти без радости. Он протянул руку и ласково потрепал Чжао Линя по голове. — Не волнуйся обо мне. Я не настолько глуп, чтобы игнорировать свои пределы. — Вам стоит отдохнуть, — после короткого колебания сказал Чжао Линь. — Я и остальные старшие ученики можем несколько часов присмотреть за пациентами. Губы Му Цинфана дрогнули в слабой улыбке. — Вы все слишком быстро повзрослели. — Всё благодаря шифу, — тихо ответил Чжао Линь. — Вы сделали больше, чем достаточно, пожалуйста, отдохните. Тронутый, Му Цинфан кивнул, поблагодарил, и они направились к комнате в конце коридора. По мере приближения сквозь дверь доносились голоса — перебранка, безошибочно узнаваемая. Знакомая. И почему-то… утешающая. — …Ты храпишь, как умирающий духовой зверь, Фу-шиди, не притворяйся, будто ты выше этого! — Это полная ложь, и даже если бы это было правдой, по крайней мере я не проливаю вино на священные свитки, ты дегенерат. — Ты должен меня благодарить. Я помогаю тебе избавиться от занудства! Му Цинфан вздохнул — на этот раз по-настоящему — и неохотная улыбка тронула его губы. По крайней мере, кое-что никогда не менялось. Он раздвинул дверь. Внутри Е Цинцзю развалился на одной из кроватей, одна нога свисала вниз, ворот распахнут, на лице полупьяное выражение, несмотря на очевидную ясность взгляда. Напротив него, Фу Цинву сидел на кровати идеально прямо, с видом человека, который предпочёл бы быть где угодно, но не здесь. Оба резко повернули головы к двери. — Му-шисюн! — воскликнул Фу Цинву, театрально жестикулируя. — Прошу вас, умоляю. Найдите мне другую комнату, пока я не умер от его глупости. — Прости, — ровно сказал Му Цинфан, заходя внутрь. — Все комнаты заняты. К тому же, вас обоих выписывают завтра, так что не вижу смысла. Фу Цинву застонал, а Е Цинцзю фыркнул от восторга и сделал длинный глоток из кувшина с вином, который ему совершенно точно не выдавал медицинский персонал. Му Цинфан приподнял бровь. Не говоря ни слова, он подошёл, вырвал кувшин из рук Е Цинцзю и передал его Чжао Линю с таким взглядом, который не допускал возражений. Е Цинцзю издал громкий протестующий звук. — Где ты вообще это взял? — задумчиво спросил Му Цинфан. Е Цинцзю ухмыльнулся. — Не хочешь знать. Му Цинфан прищурился. — Следи за своим поведением, шисюн. Это всего лишь Фу-шиди, — невозмутимо ответил Е Цинцзю, махнув рукой. — Он всегда занудный. — Я в шаге от того, чтобы стать мстительным призраком, — пробормотал Фу Цинву, сжимая кулаки под одеялом. Му Цинфан вздохнул, даже не пытаясь скрыть тёплое раздражение. — Вы двое совсем не изменились. Это было правдой. Ещё со времён ученичества у Е Цинцзю был уникальный талант превращать даже самого спокойного монаха секты в бушующий огненный шар. Это напоминало ему, с ноткой ностальгии, о Лю Цингэ и Шэнь Цинцю— … — Не сейчас, — сказал себе Му Цинфан. — Я не могу снова начать плакать. Он сел на табурет рядом с кроватью Фу Цинву и начал осматривать его, пальцы были ловкие и прохладные, когда касались синяков и проверяли пульс. — Синяки заживают хорошо. Фу Цинву кивнул, явно с облегчением, даже если и бросил ещё один раздражённый взгляд на Е Цинцзю. — Е-шисюн, — повернулся Му Цинфан, — теперь ты. Е Цинцзю застонал, но не сопротивлялся, пока Му Цинфан осматривал его раны. Повреждения были серьёзнее — колотая рана в живот, переохлаждение, вывих плеча. И всё же он всегда возвращался живым, несмотря ни на что. Это начинало тревожить Му Цинфана. Сколько бы раз они ни шли против демонов, какими бы яростными ни были сражения, никто из его боевых братьев никогда не возвращался со смертельными ранами — за исключением Лю Цингэ, но он вынужден был признать, что того всегда находили патрульные ученики на границе после боёв, словно кто-то намеренно оставлял его там, чтобы его легко и быстро обнаружили. Словно… их и не пытались убить по-настоящему. …Что задумали эти демоны?.. Закончив, Му Цинфан убрал инструменты. — Вы оба здоровы, но я предпочёл бы, чтобы вы остались ещё на один день для наблюдения. На этот раз никто не стал возражать. Возможно, они наконец учились. А может — и это было куда вероятнее — они видели тени под его глазами, то, как слегка дрожат губы, когда он думает, что никто не смотрит. Они позволяли ему одержать эту маленькую победу. — Как Лю-шиди? — после паузы спросил Е Цинцзю. Му Цинфан на мгновение закрыл глаза. — Он очнулся сегодня. Поклялся, что будет отдыхать, но я ему не верю. Поэтому я поставил старшего ученика у его двери. Фу Цинву и Е Цинцзю одновременно кивнули. Упрямый ублюдок, — пробормотал Е Цинцзю. — Он скорбит, — мягко сказал Фу Цинву. — Единственным способом, который знает. Му Цинфан не ответил. Он встал и повернулся к Чжао Линю. — Есть новые пациенты? — Да, шифу. Один с отклонением ци, двое с ожогами и группа с поверхностными порезами. Му Цинфан кивнул. — Я посмотрю— — Шифу, — перебил Чжао Линь, на этот раз твёрдо. — Я сам разберусь. Пожалуйста, идите отдохните. — Он прав, Му-шиди, — осторожно добавил Е Цинцзю. — Тебе тоже нужно позаботиться о себе. — Ты сделал более чем достаточно. Отдохни, ты это заслужил, — закончил Фу Цинву. Му Цинфан посмотрел на своего ученика — надёжного, добросердечного, преданного — и на двух своих проблемных боевых братьев, и наконец улыбнулся. — Спасибо, — тихо сказал он. — А-Линь, позови меня, если случится что-то срочное. — Хорошо. Когда Му Цинфан вышел из комнаты, а Чжао Линь последовал за ним, главный ученик смотрел, как стройная фигура учителя медленно исчезает за поворотом коридора. Свет фонарей дрожал на стенах, и всё, что мог сделать Чжао Линь, — склонить голову, с болью в сердце. Их мир трещал по швам. Но они всё равно шли вперёд — шаг за изнурённым шагом.

***

Далеко от обугленных линий фронта, в краю, не тронутом ни мечом, ни заклинанием, глубоко в лесу — таком густом и спутанном, что даже духовное чутьё там затихало до шёпота, — стоял тихий дворик с домом. Ближайшее человеческое поселение находилось в добрых пяти часах ходьбы — сонная деревушка, где самым волнующим событием была еженедельная остановка бродячего торговца тофу. Здесь, под раскидистыми ветвями древнего камфорного дерева, чьи серебристо-прожилковые листья шептали колыбельные на ветру, мир нашёл себе убежище. Дом был скромным — скорее уютным, чем бедным. Потемневшее от времени дерево, синие ставни, покатая черепичная крыша. Во дворе располагались две спальни, общий зал, открытая кухня, где всегда пахло чем-то свежим и ароматным, и сад, который иначе как миниатюрным Эдемом назвать было невозможно. Окружённый каменной оградой по пояс высотой, дом был настолько уединён, что даже птицы задерживались здесь, будто не желая улетать. В тени камфорного дерева Шэнь Цзю полулежал в слегка поскрипывающем кресле-качалке. Лёгкое одеяло было небрежно накинуто на его колени — необходимая мера с тех пор, как он начал жаловаться на то, что суставы начинают болеть в холодную погоду, хоть и упрямо отказывался признавать, что он уже не так молод. Волосы были свободно заплетены и перекинуты через плечо, блестя, как чернила, в меняющемся свете. Простое бирюзовое одеяние выглядело удобным и чистым. У его ног суетилась целая армия птиц, склёвывая зёрна, которые он рассыпал ранее, а некоторые без всякого страха даже запрыгивали ему на обувь. Он задремал в этой тишине. Мягкий шелест листвы над головой, тепло солнечных лучей, пробивавшихся сквозь крону, и медленный, ритмичный щебет убаюкивали его, погружая в полусон. Голова была чуть склонена, ресницы отбрасывали слабые тени на резкие скулы. Картина абсолютного покоя. До тех пор, пока ворота не распахнулись с грохотом. — Я ВЕРНУЛСЯ, НЕУДАЧНИК! И Я ПРИНЁС РЫБУ! — голос Шан Цинхуа разнёсся по двору, как петарда. Птицы с возмущённым гвалтом взмыли в небо, а Шэнь Цзю резко выпрямился, сердце подпрыгнуло к горлу. Его глаза вспыхнули изумрудным светом и мгновенно сузились в злобном прищуре — он уставился на единственного человека на свете, который всё ещё был способен довести его до инсульта. — Крысиный ублюдок! Ты не мог… — Да ладно тебе, — ухмыльнулся Шан Цинхуа, совершенно не обращая внимания на взгляд, шагая во двор. На нём была выцветшая синяя роба, штаны, закатанные до колен, в руках — ведро с плескающейся водой и сверкающей серебристой чешуёй. Подол уже был мокрым, а волнистые волосы, собранные в небрежный высокий хвост, подпрыгивали при каждом шаге. — Ты должен быть впечатлён, Принцесса-Злюка. Ты знаешь, как сложно мне было раньше поймать хотя бы одну рыбу? Шэнь Цзю, по-прежнему величественный даже спросонья под деревом, одарил его самым безразличным взглядом в истории безразличных взглядов. Он окинул ведро приподнятой бровью, затем снова откинулся назад и закрыл глаза. — Это было впечатляюще в первый раз, когда ты принёс больше одной. Теперь же просто жалко, что ты не перешёл к чему-то посложнее. Почему бы тебе не попробовать поймать что-нибудь кроме донного речного мусора? — Ты невозможен, — закатил глаза Шан Цинхуа, подходя к качалке. — И самодоволен. Спорю, ты вообще ничего не поймаешь, не говоря уже о том, чтобы это почистить. Шэнь Цзю приоткрыл один глаз и лениво махнул рукой в сторону сада. — Я вырастил целый орхидейный сад на месте овощной грядки. Включая лекарственные травы, названия которых ты даже не знаешь, и карпов кои, которые сияют при лунном свете. А ты всё ещё гордишься тем, что добыл ужин. — Тьфу, — простонал Шан Цинхуа. — Эти твои карпы живут лучше меня. Они за тобой ходят, как за божеством. — Они распознают превосходство, — фыркнул Шэнь Цзю. — Они распознают еду, — парировал Шан Цинхуа. — Я их хорошо воспитал, — с довольным видом кивнул Шэнь Цзю. — И сомневаюсь, что ты способен сделать хотя бы половину того, что я сделал с этим садом. Шан Цинхуа насмешливо запрокинул голову. — Конечно-конечно. Получай награду Лучший садовник Смертного мира, старик. Доволен? — Очень, — сухо ответил Шэнь Цзю, хотя уголок его губ всё же дрогнул. — Ладно, — сказал Шан Цинхуа, ставя ведро у кухни и закатывая рукава. — Чего ты хочешь на ужин, о Великий и Благородный Сосед Мой? Шэнь Цзю задумчиво протянул, делая вид, что размышляет. — Тушёную рыбу. Суп с корнем лотоса. Тот жареный грибной гарнир, что ты готовил на прошлой неделе. И, если будет время, сладкие кунжутные булочки. Шан Цинхуа моргнул. — Это… четыре блюда и десерт. — Ты сам спросил. С тяжёлым вздохом Шан Цинхуа отдал шуточный салют и повернулся к кухне. — Один роскошный ужин сейчас будет. — Только не перепутай сахар с солью в этот раз. — ЭТО БЫЛ ОДИН РАЗ! — взвизгнул Шан Цинхуа, едва не споткнувшись о ведро. — Три года назад! Забудь уже! Шэнь Цзю закатил глаза. — Трагедии запоминаются надолго. — Тьфу, тебе повезло, что мне нравится готовить. — Тебе повезло, что я не убиваю тебя во сне, — пробормотал Шэнь Цзю, поднимаясь и аккуратно складывая одеяло на кресле. Шан Цинхуа показал ему крайне неприличный жест и исчез за стеной. — Ты самый ужасный сосед в мире. Шэнь Цзю ахнул, изображая оскорблённую невинность. — Как ты смеешь— — Не притворяйся хрупким, ты буквально кактус. — Я засуну это ведро тебе— Смех Шан Цинхуа заполнил дом. Шэнь Цзю вздохнул и поднял взгляд вверх. Свет пробивался сквозь широкую крону камфорного дерева золотыми полосами, покачиваясь на ветру. Несколько мгновений он просто стоял, вдыхая запах сырой земли, мяты и древесного дыма. Он вошёл в дом, ощущая прохладу деревянного пола под босыми ногами, и едва сделал пять шагов, как— — ШАН ЦИНХУА, СВИНЬЯ ТЫ БЕЗРОДНАЯ — СКОЛЬКО РАЗ Я ГОВОРИЛ НЕ ЗАХОДИТЬ В ДОМ В ГРЯЗНОЙ ОБУВИ?! — Это один след! — Их двенадцать! Я посчитал! В ответ раздался тёплый, абсолютно нераскаявшийся смех из кухни. Шэнь Цзю выругался с изобретательностью, достойной восхищения, и отправился искать швабру, бормоча, что живёт с зверем, а не с человеком. Но он улыбался. Искренне. Свободно. И дом, каким бы маленьким он ни был, наполнился тем особым шумом, который могут создать только два человека, примирившиеся с миром — и, возможно, друг с другом. И далеко-далеко от ужасов войны, от окровавленных мечей и пылающих небес, от вины, мести и горя — эти двое жили жизнью, которая впервые ощущалась по-настоящему их собственной.