Часть 67

[Прошлое] Воздух на Конференции Бессмертного Альянса изменился: вместо запаха крови и дыма он стал тяжёлым, вязким, цепляющимся за лёгкие и мешающим дышать — отчаянием. Шэнь Цзю стоял перед мальчиком — нет, больше не мальчиком, уже не человеком, а существом с пульсирующей красной отметиной на лбу. Ло Бинхэ стоял на коленях, слёзы стекали по щекам, ладони сжаты в жесте отчаянной мольбы, от которого у Шэнь Цзю сжимались зубы от отвращения. Демоническая метка светилась ярко, как клеймо, доказательство порчи, обмана. Доказательство того, что Цан Цюнь скрывал демона под своей крышей, воспитывал, одевал, кормил, лишь чтобы теперь быть извергнутым в ответ. Губы Шэнь Цзю скривились. Его меч, Сю Я, блестел в треснувшем свете. — Демон! — выплюнул Шэнь Цзю, голос острый, как нож по тишине. — Мольба ничего не изменит. Неблагодарная тварь не имеет права жить. Ло Бинхэ всхлипнул, униженно и открыто. — Шицзунь, я… я не хотел причинить вред. Я никогда не… — голос ломался, слышался мальчик, всё ещё цепляющийся за надежду. — Я только хотел культивировать, стать учеником Цин Цзин — — Заткнись! — голос Шэнь Цзю был как лезвие, скользящее по камню. — Ты считаешь меня дураком? Всё это время — ты обманывал меня, обманывал секту, обманывал всех. Демон под видом ученика Цан Цюня. Как удобно. Его разум уже работал, просчитывая последствия. Если другие секты узнают правду, вина ляжет не только на Ло Бинхэ. Цан Цюнь примет удар на себя. Скрывал демона. Сговаривался с демонами. Обвинения обрушатся, как молнии. И кого назовут козлом отпущения? Шэнь Цзю. Всегда Шэнь Цзю. Да, выбор между Ло Бинхэ и Цан Цюнем был очевиден. — Это было весело? — продолжил Шэнь Цзю, голос жесток и спокоен. — Насмешка надо мной, над всеми! Притворяться слабым и жалким, скрывая когти. Я должен убить тебя здесь, разорвать на куски и показать твой труп как пример. Слова ударяли по коже Ло Бинхэ, как плеть, но всхлипы уменьшились. Вместо этого в теле вспыхнул гнев, разрастаясь в дрожащей фигуре. — Я никогда не лгал о том, что хочу быть здесь! — голос Ло Бинхэ поднялся, нехарактерно громко, раздаваясь по разрушенной гряде. — Я не хотел причинить вред, Шицзунь! Ты — голос снова затих, лицо искривилось в ярости. — Ты даже не дал мне шанса! Шэнь Цзю фыркнул, губы искривились в презрении. — Шанс? Смешно. Ты — что заставляет тебя думать, что ты достоин такого? С демонической кровью в жилах? Ты никогда не был достоин. Никогда не был одним из нас и никогда не будешь. Эти слова резали глубже стали. Годами Ло Бинхэ терпел — побои, унижения, врезавшиеся в кости, синяки, которые не успевали исчезнуть, как появлялись новые, быть незамеченным, игнорированным, забытым, кроме времени наказаний. Всегда с отчаянной, жгучей надеждой, что если он будет усерднее, вытерпит дольше, его наконец увидят. Примут. Но это — это сдало последнюю иллюзию. Его всхлипы прекратились. Он поднялся, медленно и намеренно, слёзы ещё падали, но спина выпрямилась, подбородок поднят. Грудь прижалась к точке Сю Я, так близко, что меч коснулся ткани. Голос был хриплым, но ровным. — Шицзунь, ты действительно собираешься убить меня… — это не был вопрос. Одного взгляда на Шэнь Цзю хватало, чтобы понять очевидное. Он шагнул ближе, позволяя стали уколоть кожу. — …Тогда делай. Но скажи мне сначала — чем я заслужил, чтобы ты так со мной обращался? Хватка Шэнь Цзю на рукояти сжалась. Он усмехнулся. — Так ты наконец снял маску. Вот твоё истинное лицо, зверь. Дерзкий до конца. Глаза Ло Бинхэ светились ненавистью, демонический знак пульсировал. Тем не менее он тихо усмехнулся, горько. — Я учился у лучшего. — Голос был тихий, но полный обиды и презрения. На мгновение тишина. Затем ответ Шэнь Цзю упал, как гильотина: — Это твоя вина, что ты недостаточен, не вини меня в собственных недостатках. Ло Бинхэ рассмеялся — сломанный, без юмора, хриплый. — Верно, я так думал. Я повторял это себе снова и снова, пока мысль не сгнила внутри. Пока она не отравила меня. И теперь я понимаю — Шицзунь, дело не в том, что я недостаточен, да? Дело в том, что ты никогда не видел во мне ничего, кроме своей мишени. Твоего козла отпущения. Места, где можно вылить своё страдание. — Следи за языком, зверь! — рявкнул Шэнь Цзю, голос сжат от гнева. — Не забывай, кто держит меч. Но Ло Бинхэ только улыбнулся, безумно и дико. Он протянул руку и схватил лезвие, кровь мгновенно выступила на ладони. Алое стекало по запястью, окрашивая блестящую сталь. Он держал взгляд Шэнь Цзю с непоколебимой ненавистью. — Ты называешь меня зверем? Когда настоящий зверь — это ты. — Безумие сверкало в его кровавых глазах. — Позволь сказать тебе, Шицзунь. Зверь — тот, кто выливает кипящий чай на ребёнка. Зверь — тот, кто подвешивает его и бьет до крови. Зверь — тот, кто саботирует ученика неисправным пособием. Зверь — тот, кто настраивает брата против брата, ученика против ученика. Зверь — тот, кто получает удовольствие от яда и жестокости. Его усмешка расширилась, зубы окрашены в красное. — Шицзунь. Здесь единственный настоящий зверь — это ты. Слова резали. Глаза Шэнь Цзю сжались, гнев отразился на чертах лица. Он замахнулся мечом, прорезая руку Ло Бинхэ, кровь расплескалась по земле. — Дерзкая тварь, — прошипел он. Но Ло Бинхэ лишь смеялся, хрипло и безумно. — Зацепило? Хватит притворяться, что наказывал меня ради моего блага. Каждый удар — только чтобы почувствовать себя сильным. Чтобы забыть, что ты низший среди своих. Что даже твои братья тебя игнорируют. Ты вырезал свою важность на моей коже. Вот и всё. Голос Шэнь Цзю был ядом. — А что ты знаешь обо мне, ублюдок? — Я знаю, что ты трус. Я знаю, что тебя ненавидят. Я знаю, что ты горький человек, который проведёт остаток жизни в собственных страданиях. И однажды ты умрёшь один, пустой и сломанный. Слова звучали как проклятие. На мгновение Ло Бинхэ подумал, что зашёл слишком далеко. Что Шицзунь наконец его убьёт. Но вместо этого — Сю Я опустился. Смущение вспыхнуло. Шэнь Цзю шагнул ближе, положил руку на плечо Ло Бинхэ с ошеломляющей тяжестью. Его нефритово-зелёные глаза проникали в него, холодные и бездонные. — Может быть, — тихо сказал Шэнь Цзю. Признание, молчаливая исповедь. И затем — хватка ужалась, и он подтолкнул. Ло Бинхэ споткнулся назад, прямо в зияющую пасть Бездны. Глаза расширились в шоке, пламя поглотило его. Последнее, что он увидел — лицо Шэнь Цзю, бесстрастное и бессердечное, глаза беспощадные, как лезвие меча. Ни колебаний. Ни сожаления. Просто отбросил. И Шэнь Цзю отвернулся, как будто Ло Бинхэ был лишь отбросами, брошенными в сторону. Безднa закрылась. Мир сверху запечатался. Шэнь Цзю стоял один, меч в руках, грудь вздымалась и опускалась. Он повторял себе снова и снова: правильно сделал, мир жесток, либо убиваешь, либо убит, и Шэнь Цзю обречён умереть сейчас после всего, что сделал, чтобы быть здесь. Но Шэнь Цзю не ведал, что его действия окажут необратимое влияние на жизнь с этого момента. На него, на Гору Цан Цюнь, на всех вокруг. И пробудят месть, которая поглотит мир. Потому что такая ненависть не умирает при падении. Она гниёт. Она возвращается. И она всегда, всегда помнит. И всё из-за того, что две сломанные души, связанные цепями жестокости и обстоятельств, встретились на краю бездны и не нашли между собой моста. Лишь падение. [Настоящее] Шэнь Цзю резко проснулся. Тело резко дернулось, спина выпрямилась, холодный пот стекал по коже, пальцы вцепились в постель так сильно, что ткань смялась, словно испытывая боль. Дыхание было прерывистым, грудь поднималась и опускалась, словно он только что пробежал через бурю. Долгий момент он просто сидел, слушая гул сердца, ожидая, когда дрожь в руках утихнет. Когда она наконец ослабла, он тихо вздохнул, устало и с облегчением. Ещё один кошмар. Он всегда был близок к кошмарам — они были старыми спутниками, он знал их, как линии на ладони. Раньше они приходили в образе плети Цю Цзяньло, раздирающей его спину, «учений» У Яньцзы с привкусом яда, холодного презрения в глазах боевых братьев. Позже они стали ещё мрачнее: гнев Ло Бинхэ, его жестокость, его мучения, воспроизводимые в глазах без выхода. Во всех этих снах он был жертвой — связан, избит, отброшен. Но эти новые сны… они были другими. Эти сны меняли роли. Он стоял наверху, плеть в руке, Сю Я наготове, слова капали ядом, пока Ло Бинхэ стоял на коленях и плакал. Эти сны превращали его в мучителя, а Бинхэ — в беспомощную жертву. Это грызло его сильнее, чем прежние кошмары. Слабый звук нарушил мысли: звон сковороды, пробормоченное проклятие, едва слышное шипение чего-то горящего. Шэнь Цзю поднялся с постели, сбросил прилипшие к телу халаты и надел привычную одежду — тёмно-зелёную с чёрными вставками, завязанную с точной аккуратностью. Он расчёсал длинные волосы, проведя пальцами по шелку, пока они не засияли, и свободно связал их зелёной лентой. Снаружи воздух был прохладным, благоухал магнолией и жасмином у забора. Он вышел в коридор, следуя за звуком, пока не нашёл Шан Цинхуа на кухне, сражающегося с завтраком, словно это была проигранная война. Шэнь Цзю прислонился к дверному косяку, сложив руки, и наблюдал. Не объявляя о своём присутствии, он ждал. Ждал, пока Шан Цинхуа не споткнётся, пока не опрокинет половник и почти не обожжёт руку. Только тогда Шэнь Цзю усмехнулся и бросил колкое замечание: — Жалко. Даже мои карпы скоординированнее. Шан Цинхуа подпрыгнул, нахмурившись, а затем фыркнул: — О, ты меня испугал, А-Цзю. Имя звучало легко, как привычное. Когда-то это было игрой — проверкой выдержки, кто дольше сможет терпеть эти нелепые прозвища, не сломавшись. Тот, кто сдался первым, проигрывал. Никто никогда не признавал поражение. — Как будто ты не слышал, как я только что шёл по полу, — закатил глаза Шэнь Цзю. — Похоже, годы бездействия притупили твой актёрский талант. — Доброе утро, А-Цзю, — Шан Цинхуа ответил с преувеличенной сладостью, явно довольный собой. — Ты рано встал. — Доброе утро, — пробормотал Шэнь Цзю, словно это была уступка, вырванная из него ножами. Он подошёл ближе, глядя на беспорядок на плите. — Недосыпал. Что сегодня? — Каша, луковые лепёшки и ютяо, — сказал Шан Цинхуа, немного защищаясь, словно бросая вызов вечно жалующимуся Шэнь Цзю. Шэнь Цзю кивнул одобрительно. — Я буду в саду. — Ага, ага, — махнул рукой Шан Цинхуа. — Не привязывайся слишком к своим овощам. О! И риса мало, придётся после завтрака в деревню сбегать. — Делай как знаешь, — отмахнулся Шэнь Цзю. Шан Цинхуа надул губы: — Я думал, может, ты составишь мне компанию — — Только через мой труп. — А-Цзю! Ты за пять лет, что мы живём вместе, ни разу не вышел из дома, это плохо скажется на твоём психическом здоровье! — наставлял Шан Цинхуа, указывая половником на уходящую спину Шэнь Цзю. — Моё психическое здоровье и так в руинах, А-Хуа, — сорвал с лозы виноградину, положил в рот и смотрел на Шан Цинхуа, выходя в дверь. — И кто, по-твоему, за это ответственен? — … Люди — ? — Люди! — щёлкнул пальцами Шэнь Цзю и вышел. Сад встретил его журчанием воды и насыщенным запахом земли. Карпы весело мелькали, когда он подошёл, яркие чешуйки сверкали, словно монеты в пруду. Он присел, провёл пальцами по глади, рыбы подпрыгнули, расплескивая воду, приветствуя хозяина. Некоторое время он позволял им играть, невольно улыбаясь. Затем он подошёл к огородной грядке. Перцы были в полном порядке, блестящие и упругие. Он наклонился, осматривая каждый стебель, ища вредителей. Выдергивал сорняки, рыхлил почву, пальцы окрашивались в зелёное. В конце концов он присел на землю, вытаскивая упрямые ростки. Работа была тихой, но мысли — далеки. Разум снова возвращался к кошмарам. Можно ли их было назвать кошмарами? Он не знал. Они тревожили сильнее боли. Тот сон три года назад до сих пор преследовал его. Он видел себя в сарае, плеть свистела в воздухе, била по плоти — по плоти Ло Бинхэ. Мальчик был маленьким, хрупким, съеживался под ударами. Но сцена искривилась. Дровяник превратился в богатую комнату, полы блестели. Мальчик лежал там, лохмотья пропитаны кровью, волосы прилипли к щеке, спина изранена. И когда он поднял голову — это было не лицо Ло Бинхэ. Это было лицо Сяо Цзю. Израненное, бредовое, сломанное. Шэнь Цзю обернулся, и в бронзовом зеркале по ту сторону комнаты он увидел отражение кривой улыбки Цю Цзяньло. Его собственная рука держала плеть. Его собственные губы искривились в жестокости. Этот образ лишил его сна на несколько дней. Даже Шан Цинхуа больше не мог делать вид, что не замечает, его глаза тревожно скользили к Шэнь Цзю. Шэнь Цзю резко дернул сорняк, запирая воспоминание обратно в коробку. В уголке глаза что-то мелькнуло. Он перевёл взгляд и заметил маленькую садовую змею в одной из ловушек. Он скривился: — Вредитель. — Вспышка ци, и змея взорвалась в кучу трупной массы, пригодной в качестве удобрения, стеклянные глаза смотрели на него даже в смерти. Прежде чем задержаться, прозвучал голос Шан Цинхуа, всё такой же певучий и раздражающий: — Завтрак готов! Шэнь Цзю встал, стряхнул землю с штанов. Он оставил змею на месте, её маленькое тело смотрело пустым взглядом. Когда он вернулся, Шан Цинхуа уже сервировал стол, напевая без мелодии. Шэнь Цзю сел, поднимая палочки с намеренной грацией. Шан Цинхуа хитро улыбнулся: — Ешь, А-Цзю. Уголок рта Шэнь Цзю дернулся. Он щёлкнул палочками дважды и холодно ответил: — Не указывай мне, А-Хуа. На мгновение тишина. Затем Шан Цинхуа закашлялся в рукав, глаза слезились от сдерживаемого смеха. Со временем прозвища перестали быть колкими — они стали привычкой. А-Цзю. А-Хуа. Теперь они звучали без мыслей. И, возможно, подумал Шэнь Цзю горько, делая первый глоток каши, именно в этом кроется ирония — в какой-то момент они оба давно перестали играть в эту нелепую игру. Утреннее солнце скользило сквозь решётчатые окна, заливая стол мягким золотым светом, чаши с парящей кашей и тарелки с ютяо между ними. Совместные приёмы пищи были привычкой, с острой долей перепалки, которая давно превратилась во что-то почти уютное. Они спорили ни о чём конкретном — о приправе для каши, ужасных комических навыках Шан Цинхуа, о том, чьи овощи лучше — Шэнь Цзю или купленные на рынке. Это была подобная игре двух стариков, тянущих друг друга за бороды — бессмысленно, вечно и как-то необходимо. — Не ешь так быстро, подавишься, — сказал Шан Цинхуа, рот наполовину полон, указывая палочками. Шэнь Цзю бросил взгляд, острый, как лезвие. — Если подавлюсь, по крайней мере, избавлюсь от твоих разговоров. — Вау, грубо. Я же проявлял заботу, а ты плюёшь ядом. — Шан Цинхуа усмехнулся. — Подумал бы кто, что после пяти лет совместной жизни ты хоть чуть смягчишься. — Жить с тобой — наказание, которое я заслужил в прошлой жизни, — сухо заметил Шэнь Цзю, поднимая кусочек юйтяо. Шан Цинхуа рассмеялся, не смутившись: — Ха! Если кто и проклят, так это я. Представь: могла бы достаться вдова фермера, одинокий учёный, а нет — судьба сказала: бери Шэнь Цзю, демона в человеческой одежде. — И всё же ты не убежал, крича. — Шэнь Цзю поднял бровь. — Кто здесь проклят на самом деле? — Не льсти себе. — Шан Цинхуа откинулся с улыбкой. — Я остаюсь, чтобы ты не отравил себя собственной едой. Я почти твой опекун. — Мой что? — Шэнь Цзю дернул палочками, которые тихо стукнули о чашу. — Я готовлю тебе, кормлю рыбу, стираю твои халаты — список продолжается. Шэнь Цзю изящно поднял бровь: — Ты чинишь мои халаты, потому что рвёшь их, когда «занимаешь» их. — Всё равно считается заботой, — усмехнулся Шан Цинхуа. — И, — протянул Шэнь Цзю, откусывая лепёшку, — едва справляешься с жаркой яйца, не поджигая кухню. — Это было один раз, — горячо защищался Шан Цинхуа. — И ты никогда не дашь этому забыться, да? — Никогда, — ответил Шэнь Цзю с лёгкой усмешкой, на мгновение в его нефритово-зелёных глазах промелькнуло нечто близкое к удовольствию. Воздух между ними был лёгким, слова колкими, но ритм знакомым, как стук барабана. Это был их ритуал, странная привязка — бесконечные споры, не совсем враждебные и не совсем нежные — просто их. Но затем — Сдвиг произошёл внезапно, словно упавшая чашка. Шэнь Цзю замер. Палочки остановились. Дыхание перехватило. Тончайшая дрожь прошла по чертам лица, забрав кровь с щёк, кожа стала белой, как фарфор. Он осторожно опустил палочки и уставился в миску, будто белые зерна скрывали неизъяснимую бездну. Улыбка Шан Цинхуа пропала. Он знал этот взгляд. Видел раньше — неподвижность, бледность, плечи, натянутые, как тетива. Это была не просто дурная память. Это было не обычное плохое настроение. Шэнь Цзю, со всей своей ядовитостью и гордостью, имел одну рану, которую Шан Цинхуа не мог извлечь насмешкой: галлюцинации. Настоящие, живые, хватали его с краёв зрения. И не просто призрак — Ло Гуев Бинхэ. Даже до того, как они умерли и ожили в грибных телах, Шэнь Цзю преследовал мальчик, превратившийся в мужчину, которого он когда-то мучил. Сначала Шан Цинхуа думал, что это поэтическая справедливость — Шэнь Цзю преследует призрак своих худших грехов. Но видеть это, видеть, как это трясёт человека до костей, давно перестало быть удовлетворительным. Просто грустно. Он медленно поставил свою чашу. — …Эй, — голос был осторожен. — Всё в порядке? Шэнь Цзю кивнул один раз, жёстко, словно гордость давила лезвием на шею. Шан Цинхуа нахмурился. Он знал эту игру — Шэнь Цзю никогда не признавался в слабости. Он прятал её, закапывал под ядом и презрением. Чтобы вытащить правду, нужно было буквально выковыривать её руками. — Это он снова? — тихо спросил Шан Цинхуа. Долгий выдох. Затем ещё одно кивание. Воздух стал холоднее. Шан Цинхуа сглотнул и осторожно спросил: — Где? Шэнь Цзю поднял голову. В его глазах была глубокая тень, брови нахмурены. Губы приоткрылись, и слова вылетели тихо, почти неохотно: — Стоит за тобой. Смотрит свысока. Над твоей головой. Шан Цинхуа вздрогнул. Мурашки побежали по рукам. Он твёрдо отказался оглянуться. Вместо этого сделал лицо нейтральным и снова взял палочки. — Верно. Прекрасно, — сказал он, тыкая в кашу. — Помни, он не настоящий. Просто игнорируй. — Я знаю, — голос Шэнь Цзю был резким, хрупким. — Что он делает? Шэнь Цзю поднял взгляд на пространство над головой Шан Цинхуа. Ло Бинхэ нависал, как тень, ожившая, высокий и тревожно неподвижный, силуэт окружён мягким утренним светом. Глаза — кроваво-красные, дымчатые — не мигая, смотрели на Шэнь Цзю, молча обвиняя больше, чем злясь. Он не двигался, не говорил, просто стоял, как хищник, выжидая момент, взгляд острый, будто прикалывая Шэнь Цзю к земле. — Ничего, — сказал Шэнь Цзю после паузы, зрачки слегка расширились. — Просто стоит. Смотрит. Воздух давил, густой и тяжёлый. Шан Цинхуа крепко кивнул. — Пусть смотрит. Устанет и уйдёт. Шэнь Цзю вздрогнул от совета, пробормотав: — Как будто мне нужно, чтобы ты мне это говорил, — но яд слов смягчался усталостью. Он лениво тыкал в рис, каждое движение точное, но медленное, словно каждое зерно несло тяжесть. Тишина растянулась, хрупкая, как стекло. Шан Цинхуа ел размеренными кусками, Шэнь Цзю жевал с болезненной медлительностью, глаза время от времени бросали взгляд за спину Шан Цинхуа.

***

Комната была окутана серой предрассветной тишиной, той самой, когда даже сны ещё цепляются за воздух. Гунъи Сяо лежал, укутавшись в постельное бельё, дрейфуя в тепле сна, когда рука коснулась его плеча, слегка встряхнув — осторожно, преднамеренно, как бы не напугать. Его глаза открылись, сонные и мутные, и первое, что он увидел, было бледное, сосредоточенное лицо Чжучжи-лана, тёмные волосы спадали, словно шелковые верёвки. Он моргнул, опёрся на локти и повернул голову к окну. Небо снаружи всё ещё было синево-серебристым, слишком рано для его обычного пробуждения. Зевая, он протёр глаза. — А-Чжу, — его голос хрипел от сна, — который час? Почему ты будишь меня так… — Одна из моих змей умерла, — перебил Чжучжи-лан, ровным, бесцветным тоном, как обычно. Гунъи Сяо проснулся немного больше. Он сел, выражение лица стало полно беспокойства. — Ах… прости. Это должно быть… Чжучжи-лан сразу покачал головой, длинные чёрные пряди скользнули по плечам, как тушь. — Дело не в этом. Мне всё равно, что она умерла. Важно, кто её убил. Это был Лорд Шень. Слова ударили по Гунъи Сяо, словно холодная вода. Он вскочил, сердце стучало в груди. — Что? Ты серьёзно? Золотые глаза Чжучжи-лана блестели в сумраке, не моргая, уверенные, как змеиные. — Я видел через её глаза, — сказал он просто. — Это был он. Я не ошибаюсь. На мгновение Гунъи Сяо мог только смотреть, мысли устремились к прошлым пяти годам — пяти долгим годам после той ночи, когда всё рухнуло. Он вспомнил, как проснулся после того, как Чжучжи-лан заставил его потерять сознание, как удушащее горе сжало грудь, когда правда осела: Шан Цинхуа мёртв, и они бежали, как трусы, в ночь после того, как стали причиной его смерти. Он кричал тогда, разорванный горем и виной, обрушивая обвинения на Чжучжи-лана дрожащими руками. Но Чжучжи-лан, всегда спокойный и терпеливый по-своему, выносил это. Он утешал его. Он оставался рядом. А затем, словно небеса решили насмехаться, дошли новости о смерти Шень Цинцю, и отчаяние углубилось до чего-то бездонного. Он вспомнил, как потом извинился за свою вспышку, стыдясь того, что винил Чжучжи-лана за несчастный случай — ведь он не хотел убивать Шан Цинхуа. Чжучжи-лан лишь моргнул, ошеломлённый, а потом его выражение смягчилось так, как Гунъи Сяо не думал, что демоны способны смягчаться. В тот день Чжучжи-лан пообещал себе, что будет защищать Гунъи Сяо всегда, клыками, когтями и спиралями, даже если никогда не найдёт смелости признаться, что его сердце больше не принадлежит ему самому. В ту ночь Чжучжи-лан шептал о Солнце и Луне, о грибах для возрождения, о запасных телах, о том, что Пиковые Лорды Шень и Шан, возможно, всё ещё не ушли. Гунъи Сяо смотрел, ошеломлённый, между надеждой и неверием. И наконец вышел из холодного объятия горя и самообвинения. С тех пор Гунъи Сяо цеплялся за эту хрупкую нить возможности. Он хотел — нет, ему было необходимо — найти их. Чжучжи-лан предупреждал, что оба Пиковых Лорда, скорее всего, хотят остаться в укрытии. Но когда лицо Гунъи Сяо грустнело, змеиный демон проклял своё мягкое сердце и выпустил своих детей прочёсывать горы и долины, секты и пустоши, человеческое и демоническое царства. Кто бы мог подумать, что понадобится пять долгих лет, чтобы эта нить вернулась к его рукам? Эти двое действительно умели прятаться. Грудь Гунъи Сяо вздымалась, дыхание перехватывало, когда он схватил запястье Чжучжи-лана. — Где? — его голос был резким, сон исчез полностью. — Где они? Чжучжи-лан слегка наклонил голову, жест одновременно рептильный и странно ласковый. — В северной деревне. Глубоко в горах. Хорошо спрятаны. Пульс Гунъи Сяо ускорился. Он уже полностью проснулся, желание вылететь за дверь вспыхнуло в венах. — Тогда нам нужно идти и найти их — Но он остановился на полпути, радость сменилась сомнением. Чжучжи-лан изучающе наклонил голову. — Что не так? — Я… — голос Гунъи Сяо дрогнул. Он смотрел на руки, огрубевшие пальцы суетливо теребили ткань. — Я всё время думаю, что это эгоистично. Гнаться за ними. Может, они живы, но что если они не хотят меня видеть? Что если я втяну их в то, от чего они так усердно пытались уйти? Демон пересёк пол с медленной грацией, его одежды шептали о досках пола. Он положил холодные, уверенные руки на руки Гунъи Сяо, успокаивая их. — Это не эгоизм, — твёрдо сказал он. — Это по-человечески. Ты хочешь убедиться, что с ними всё в порядке. И если я знаю Пиковых Лордов Шень и Шан хоть немного… они не будут возражать против твоей искренности. Его глаза смягчились, редкое тепло проблеснуло в взгляде. — К тому же, ты не будешь выставлять их укрытие перед Ло Бинхэ, Мобэй-цзюнем или Цан Цюн. — Лёгкая усмешка. — Ты безрассуден, А-Сяо, но не глуп. Слова разрезали туман сомнений. Губы Гунъи Сяо изогнулись в маленькую, искреннюю улыбку — яркую, как рассвет после бури. Сердце Чжучжи-лана дало изменчивый толчок; вид этой улыбки всегда разворачивал его, развязывал все спирали чувств. — Ты прав, — мягко сказал Гунъи Сяо. Чжучжи-лан отвернулся, чтобы тепло в груди не выдало его. — Конечно, прав. Гунъи Сяо кивнул, затем ушёл за ширму и переоделся в набор голубо-кремовых одежд. Он вышел вскоре и сел на край кровати, позволяя Чжучжи-лану заплести волосы. Его разум всё ещё вращался от откровения, но тихое присутствие рядом возвращало его на землю. Чжучжи-лан, всегда молчаливый в движениях, не сказал ни слова, аккуратно уложил длинные заплетённые волосы Гунъи Сяо через плечо, длинные бледные пальцы укладывали завитки, с которыми Гунъи Сяо сам не справился. — Если оставить так, будешь выглядеть, как будто только что вылез из сена, — пробормотал Чжучжи-лан. Гунъи Сяо мягко засмеялся. — Ты разбудил меня до рассвета, чего ещё ожидал? Я должен хотя бы немного выглядеть прилично. Губы Чжучжи-лана дернулись в лёгкой усмешке. — Сено не обязано выглядеть прилично. А ты — обязан. Гунъи Сяо покраснел, склонил голову. — Ты звучишь как моя мать. — Не знаю, — спокойно ответил Чжучжи-лан, затем добавил: — Но я думаю, я лучше управляюсь с твоими волосами. Гунъи Сяо рассмеялся. — Если продолжишь в том же духе, буду заставлять тебя причесывать меня каждое утро. Глаза демона сверкнули теплом, что-то не сказанное, но он лишь ответил: — Мне бы это не помешало. Молчание, что последовало, было тяжелым. Гунъи Сяо быстро встал, суетясь с завязыванием саша. Его пальцы снова запутались, и Чжучжи-лан снова был рядом, ловкий и точный, завязывая узел, как будто это было естественно. Их руки коснулись, задержались на мгновение слишком долго. — Спасибо, — мягко сказал Гунъи Сяо. Чжучжи-лан слегка наклонил голову, жёлтые глаза ловили слабое утреннее сияние. — Ты всегда благодаришь. Не нужно. — Я хочу, — ответил Гунъи Сяо, чуть тверже. — Потому что ты всегда… рядом. Даже когда я не заслуживаю. Чжучжи-лан моргнул медленно, словно запоминая каждую линию лица. — Ты заслуживаешь больше, чем думаешь. Грудь Гунъи Сяо сжалась. Чжучжи-лан сделал шаг назад, возможно, ощущая силу слов. Очистил горло и сказал: — Нам нужна еда для пути. Я уже упаковал сушёное мясо и рис. Ты возьми свой травяной чай. Он успокаивает. Гунъи Сяо слегка улыбнулся. — Ты заметил это? — Я замечаю всё, что касается тебя, — просто ответил Чжучжи-лан. Затем занялся наладкой струн их цянькунь-сумок. Домашняя рутина скользила между ними, как мягкий плед. Гунъи Сяо сложил маленький свёрток запасной одежды, а Чжучжи-лан наполнил фляги водой. Они двигались вокруг друг друга тихо, гармонично, соприкасаясь плечами, обмениваясь мелкими комментариями. Гунъи Сяо напомнил положить змей в корзину для путешествия, а не в рукава, Чжучжи-лан напомнил не забыть масляную лампу, ведь он всегда жаловался на темноту. Было легко, слишком легко — как будто они жили этой жизнью десятилетиями, а не пятью странными, украденными годами. Когда Гунъи Сяо наконец поставил свёрток у двери, он посмотрел и увидел Чжучжи-лана, уже наблюдавшего за ним, стойкого и непостижимого. — Готов? — спросил змеиный демон. — Почти, — сказал Гунъи Сяо, затем с мягкой улыбкой добавил: — Нам нужно попрощаться с Тянлань-цзюнем, не так ли? Чжучжи-лан наклонил голову, и впервые его голос был с лёгкой усмешкой. — Лучше не стоит, он спит глубже, чем обычно. Слова повисли в воздухе, напоминая о состоянии старого демона. Гунъи Сяо опустил глаза, согласившись. Чжучжи-лан сделал шаг вперёд и, в редком жесте, провёл рукой по плечу Гунъи Сяо, словно смахивая невидимую пыль, пальцы были внимательны, почти нежны. — Держись рядом со мной на дороге, — пробормотал он мягче. — Я буду защищать тебя. Сердце Гунъи Сяо сжалось, он мог лишь кивнуть. Так они вышли вместе — человек и демон, шагая в тихом ритме. Между ними витали невысказанные слова, маленькие утешения и хрупкое тепло связи, которую никто не решался назвать, но оба крепко держались за неё.