Часть 68

Утром сосны были окутаны туманом — мягким, как туман над камнем. Тропа вниз с горы тянулась бесконечно, гравий хрустел под сапогами, а солнечные лучи скользили между деревьями. Шан Цинхуа шёл впереди, закинув руки за голову и беззвучно напевая; Шэнь Цзю следовал за ним, с едва заметной хмурой складкой на лице. — Ты можешь идти ещё медленнее? — крикнул Шан Цинхуа, оглянувшись. — Такими темпами я умру от старости раньше, чем мы доберёмся до деревни. — Ты умираешь от старости с двадцати лет, — холодно ответил Шэнь Цзю. — Ты говоришь так, будто не старше меня— — На пять месяцев! — Всё равно старше! — Шан Цинхуа показал язык и пригнулся, уклоняясь от камешка, который в него бросил Шэнь Цзю. — Тогда проявляй уважение к старшим, — надменно фыркнул Шэнь Цзю, поправляя рукава. — Ты когда-нибудь видел, чтобы я кого-то уважал? — сухо отозвался Шан Цинхуа и, не дождавшись ответа, добавил: — Вот именно! — Тц, ноешь как ребёнок, — перебил его Шэнь Цзю, щёлкнув веером. — А ты ворчишь, как жена, — тут же парировал Шан Цинхуа. Через мгновение его дважды ударили веером по голове. Он жалобно застонал, изображая страдание, а Шэнь Цзю лишь закатил глаза. Такова была их жизнь — колкие реплики и лёгкая привычность, перепалки, которые заполняли тишину, не делая её тяжёлой. Каждый раз, когда Шан Цинхуа провоцировал, Шэнь Цзю поддавался, каждый раз, когда Шэнь Цзю хмурился, Шан Цинхуа тихо смеялся, словно именно этого и добивался. К тому моменту, как показались крыши деревни, время пролетело незаметно. Поселение было небольшим, но живым: разбросанные крыши, покатые карнизы, рисовые поля, сияющие золотом под солнцем. Куры копались в пыли, главная улица гудела разговорами, скрипом телег и мычанием коров. Рынок — единственное оживлённое место — уже пестрел красками. Дети носились между лавками, в воздухе витал запах соевого соуса и паровых булочек. Стоило Шан Цинхуа войти, как атмосфера изменилась — его встречали жестами и приветствиями. — А! Шан-гунцзы! Снова к нам? — Доброе утро, Шан-гунцзы! — Подходите, сегодня всё свежее! Шан Цинхуа улыбался, отвечая каждому, ловко лавируя между лавками. Шэнь Цзю шёл позади, скрестив руки. Он не вступал в разговоры — просто стоял, словно отрешённый бессмертный среди смертных. — Шан-гунцзы! — мясник махнул тесаком. — Я уж думал, гора тебя съела. — Съела? Да она бы меня не переварила, — усмехнулся Шан Цинхуа. — А кто это с тобой? — вмешалась торговка овощами. — Какой красавец! Шан Цинхуа обернулся с широкой улыбкой: — Это Шэнь Цзю. Мы живём вместе. Делим крышу, воздух… и страдания. Женщина прищурилась: — Такой красивый… Наверняка популярен у девушек? — Хм… наверное, — протянул Шан Цинхуа. — А не женат? У меня есть отличная невеста— Шэнь Цзю резко раскрыл веер и закрыл им лицо. Шан Цинхуа мгновенно вмешался: — О, тётушка, не стоит! Он ужасный сосед — привереда, вспыльчивый, разговаривает с растениями— — Ай! — его тут же ударили веером. — Тебе повезло, что я не спасаю мир от твоего существования, — прошипел Шэнь Цзю и ушёл. Толпа рассмеялась. — Видите? — вздохнул Шан Цинхуа. — Наглядный пример.

***

Шэнь Цзю бродил между лавками. Его взгляд зацепился за веера. — Вы сами их расписываете? — спросил он. — Да, вместе с внучкой, — улыбнулась старуха. Он взял веер с журавлями. Лёгкие мазки, движение… свобода. И внезапно — воспоминание: маленькие руки Нин Инъин, испачканные чернилами,её голос: «Шицзунь, смотрите!» Он резко моргнул. — Этот беру, — тихо сказал он.

***

Когда он вернулся к Шан Цинхуа: — Ты скупил весь урожай? — Это инвестиция, А-Цзю. — Самая глупая покупка. — Я сделаю танхулу. — Самая умная покупка. — Ха!

***

Шан Цинхуа внимательно посмотрел на него: — Ты бледный. Что-то случилось? — …Я видел кое-что. — Его? — Нет. Пауза. — Забудь, — сказал Шэнь Цзю. Шан Цинхуа не стал давить. — Ну, сейчас ты смотришь на меня, а я, между прочим, прекрасен. Шэнь Цзю тихо фыркнул — почти смеясь.

***

— Пойдём в чайную, — предложил Шан Цинхуа. — Хочешь подслушать сплетни. — Приятное с полезным. И, несмотря на свой недовольный вид, Шэнь Цзю пошёл за ним.

***

— Сволочь, — невозмутимо произнёс Шан Цинхуа, делая глоток чая. — Ты в курсе, что угрюмость — это не черта характера? — Продолжишь в том же духе — и станешь калекой, — Шэнь Цзю потянулся за миндальным печеньем. — И как я вообще позволил тебе уговорить меня прийти сюда? — Я умею быть убедительным, — ответил Шан Цинхуа. — К тому же ты падок на чай и сладости, так что… Шэнь Цзю не ответил. Он поднёс чашку к губам, и пар слегка затуманил его ресницы. Некоторое время они сидели молча. Снаружи ветер доносил смех с улицы — жизнь продолжалась без них. Когда взгляд Шэнь Цзю оторвался от чашки, он заметил, что Шан Цинхуа уже достал толстую, яркую книгу. Его глаза быстро бегали по строкам, а губы едва заметно подрагивали в усмешке. Шэнь Цзю прищурился, разглядывая название, выведенное дешёвыми чернилами на обложке. — «Сожаление горы Чунь», — прочитал он вслух, приподняв бровь. — Невыносимо сентиментальное название. Шан Цинхуа даже не поднял головы. — Мм, — рассеянно протянул он, перелистывая страницу. — О чём она? — спросил Шэнь Цзю, уже заранее готовясь к чему-то нелепому. Он сделал глоток чая, изображая равнодушие. — Я видел у тебя в комнате несколько томов. Это заставило Шан Цинхуа вздрогнуть. Он резко поднял голову, так что чай в чашке слегка колыхнулся. — Подожди… что? Ты был у меня в комнате? Шэнь Цзю застыл на полуглотке. На мгновение он выглядел точь-в-точь как кот, пойманный с лапой в миске с рыбой. — Я искал свой платок, — сказал он, сам не понимая, почему оправдывается. — Ты его куда-то дел на прошлой неделе, когда стирал. — Ага, — протянул Шан Цинхуа, медленно опуская книгу и щурясь с недоверием. — Ты перерыл мою комнату… из-за платка. — Да, — Шэнь Цзю вскинул подбородок. — У тебя с этим проблема? — У меня с этим много проблем, — пробормотал Шан Цинхуа себе под нос. Затем громче: — Ты в курсе, что, несмотря на твои истерики, стоит мне только переступить порог твоей комнаты, ты сам довольно спокойно нарушаешь моё личное пространство? Губы Шэнь Цзю сжались. — Я ничего не нарушал. — Нашёл? — Что? — Свой платок, Шэнь Цзю, — тон Шан Цинхуа стал тем самым, которым разговаривают с непослушными детьми. Шэнь Цзю это терпеть не мог. — Нашёл? — …Нет. Шан Цинхуа ничего не сказал — и не нужно было. Судя по тому, как на лице Шэнь Цзю появился лёгкий румянец, его собственные мысли прекрасно справлялись сами. — Любопытно, — протянул Шан Цинхуа с покровительственным видом, перелистывая страницу. — В любом случае, эта книга — ерунда. Просто глупая история. Шэнь Цзю наклонил голову, голос его звучал обманчиво лениво: — Какая именно глупая история? Наступила долгая, выразительная пауза. Шан Цинхуа открыл рот, закрыл его, затем тяжело вздохнул. — Трагическая любовная история, — сказал он. — Между двумя мужчинами. Они предназначены друг другу, но не могут быть вместе. Звук, который издал Шэнь Цзю, был чем-то средним между фырканьем и рвотным позывом. — Двое мужчин? — он откинулся назад, скрестив руки, губы искривились в презрении. — Ты променял все классические истории о прекрасных девах и благородных красавицах на… мужчин? — последнее слово он произнёс так, будто это было оскорблением. Шан Цинхуа даже не дрогнул. — Ты в курсе, что мы с тобой оба мужчины? Или ты уже настолько возвысился, что стал бесполым существом? Шэнь Цзю смерил его взглядом поверх чашки: — Я не имею ничего общего с этими отвратительными тварями. Шан Цинхуа приподнял бровь. — Ты же помнишь, что я — обрезанный рукав, да? Вроде как отношусь к ним. — Я стараюсь об этом забыть, — мрачно пробормотал Шэнь Цзю, ставя чашку с тихим звоном. — Однажды ты встретишь приличную женщину и излечишься. Шан Цинхуа долго и выразительно посмотрел на него. — Ах да. Лечение через воображаемую жену. Очень прогрессивно, Шэнь Цзю. Может, дальше предложишь «вычитать это медитацией»? — Не драматизируй, — Шэнь Цзю закатил глаза. — Гомосексуальность — это психическое отклонение, которое лечится мягким объятием женщины. — Боже… просто… нет, — сухо сказал Шан Цинхуа. — Пожалуйста, никогда больше не произноси «объятие женщины». Я сейчас расплачусь. Шэнь Цзю проигнорировал его, сделал ещё один размеренный глоток чая и уставился в окно, словно разговор наскучил ему до уровня просветлённого безразличия. Напротив, Шан Цинхуа наблюдал за ним с почти тёплой усталостью — той самой, что появляется после долгих лет общения с кем-то чрезмерно острым на язык. Внешне Шэнь Цзю был как всегда безупречен, но сегодня в этом спокойствии чувствовалась хрупкость — лёгкая дрожь в пальцах, лежащих на фарфоровой чашке. Чтобы не углубляться в эти мысли, Шан Цинхуа перевернул страницу. Текст на мгновение расплылся, пока его воображение рисовало, что случится, если Шэнь Цзю узнает, о чём на самом деле книга. Потому что «Сожаление горы Чунь» было вовсе не просто «трагической историей». Это был популярный, скандально известный роман о Шэнь Цинцю — под едва завуалированным именем — и его запутанной судьбе с Юэ Цинъюанем. По сути, это был чистый фанфик: самодовольный, перегруженный эмоциями и с подозрительно подробными описаниями соскальзывающих с плеч шёлковых одежд. С периодическими упоминаниями самого Шан Цинхуа и его собственных… сомнительных отношений. Шан Цинхуа кашлянул в кулак, скрывая усмешку. Если бы Шэнь Цзю узнал, что его благородный образ превратили в томящегося романтического героя в подобном «жёлтом романе», он бы, скорее всего, взорвался на месте. Нет — сначала у него бы случилось отклонение ци, а уже потом взрыв. Он снова взглянул на Шэнь Цзю. Тот спокойно пил чай, полуопустив веки, воплощение изящества и холодного равнодушия. Невозможно было понять, подозревает ли он что-то. — Почему ты на меня смотришь? — внезапно спросил Шэнь Цзю, даже не поднимая глаз. — Ничего, — гладко ответил Шан Цинхуа, закрывая книгу и откидываясь назад. — Просто подумал, как ты отреагируешь, если мужчина признается тебе в вечной любви. Шэнь Цзю посмотрел на него так, будто собирался разрезать его взглядом. — Я убью его. А потом себя. Шан Цинхуа слабо улыбнулся. — Да, примерно так и думал. Шэнь Цзю хмыкнул — звук между согласием и отвращением — и допил чай. Золотой свет, проходящий сквозь бамбуковые жалюзи, заиграл в его волосах, и на короткое мгновение он выглядел мягче — почти человечным под бронёй своей холодности. Напротив него Шан Цинхуа перелистнул страницу, которую даже не читал, пряча лёгкую кривую улыбку за бумагой. Снаружи колокольчик у двери тихо звякнул на ветру, и где-то между смехом и тишиной воздух между ними стал тёплым, спокойным — чем-то таким, что ни один из них не был достаточно смел (или безумен), чтобы признать. Подземный дворец Демонического царства был тихим — но эта тишина давила, словно сам воздух научился бояться. Тени цеплялись за высокие своды тронного зала, беспокойно дрожа в тусклом алом свете ламп. В самом центре, на троне из обсидиана, испещрённом рунами, слабо пульсирующими демонической ци, восседал Ло Бинхэ. Правитель Демонического царства. Первый император за двадцать лет. Его красота была выточена из ужаса: чёрные одеяния, расшитые алыми и золотыми нитями, длинные вьющиеся волосы, разливающиеся по плечам, словно чернила в воде. Между бровями пылала метка его рода — демонический цзуйинь, алый отблеск крови, мерцающий в такт слабому «пульсу» меча Синь Мо, покоящегося рядом. Сам воздух вокруг него едва заметно дрожал — давящий, священный, опасный. Перед ним, склонившись до самого пола, стояла на коленях Ша Хуалин. Её красота была оружием сама по себе: гладкая, словно согретая солнцем кожа мягко сияла в свете огней, обнажённые плечи блестели от жара зала. Её причёска — сложное переплетение кос, собранных в высокий узел, пронизанный серебряными нитями и колокольчиками, тихо звеневшими при каждом её дыхании. Одежда — если это вообще можно было так назвать — была опасным шёпотом между шёлком и прозрачными вуалями, спадающими с бёдер до самого пола. Её сердце колотилось, как барабан. Она пришла, чтобы отчитаться. Чтобы умолять. Чтобы выжить. Звон её украшений наполнял тишину — слабый, дрожащий, хрупкий. Сбоку, опершись о колонну с вечным выражением равнодушия, стоял Мобэй-цзюнь — лёд, принявший человеческий облик. Его синие глаза отражали тусклый свет, словно ледяные зеркала. Пар от дыхания едва заметно клубился в тёплом воздухе. Его присутствие было тихим, но незыблемым — как сама зима. Ша Хуалин чувствовала его взгляд так же остро, как и гнев в глазах Ло Бинхэ. Она сглотнула. — Эта недостойная приветствует цзюньшана. Ло Бинхэ не ответил сразу. Его взгляд задержался на ней, словно он сдирал с неё кожу, чтобы увидеть её истинные намерения. — Докладывай, — наконец произнёс он. Одно слово упало, как камень в стоячую воду. Прогресс. Она пыталась убедить себя, что это прогресс. Пять лет. Пять долгих лет она посвятила этому заданию. Планировала, торговалась, выживала. Год и восемь месяцев — только чтобы выиграть время, кормя Ло Бинхэ обещаниями, уклоняясь от его нетерпения и гнева. В конце концов она нашла способ обойти зачарованные стены мавзолея. Но цена была высокой. Сто чёрнолунных питонов — ядовитых тварей, способных убить десятки людей одним ударом. И она справилась. Не одна. Мобэй-цзюнь помогал. Потому что Ло Бинхэ… не мог оставить тело Шэнь Цинцю без присмотра надолго — иначе разложение начиналось вновь. К тому же Лю Цингэ… его упрямство не знало границ. Он постоянно нападал, пытаясь вернуть тело Шэнь Цинцю. Сам мавзолей был смертельной ловушкой. Демонические растения, звери, ловушки — всё там было создано не для защиты, а для уничтожения. Каждая экспедиция возвращалась с потерями. Если возвращалась вообще. Она сама едва не погибла, потерявшись в лабиринтах и механизмах. Даже техники телепортации клана Мобэй давали сбои под древними барьерами. Ещё три года и четыре месяца она жила в этом цикле: охота, планирование, отчёт… выживание. И вот она снова здесь. — Я… обнаружила погребальную камеру клана Байянь, — сказала она, голос едва держался, — тех, кто правил западными равнинами до клана Ша. Это может приблизить нас к массиву, цзюньшан. Ло Бинхэ чуть повернул голову. — У тебя было пять лет, — его голос был спокойным… слишком спокойным. — И ты всё ещё не принесла мне результата. Ша Хуалин ударилась лбом о пол. — Эта служанка сделала всё возможное. Я потеряла воинов, разведчиков— — Потеряла, — мягко повторил он. — Да. Ты давно только и делаешь, что теряешь. Невидимое давление обрушилось на неё, прижимая к полу. Тени поползли к ней, словно живые. — Скажи, — прошептал он, — сколько ещё мой Шицзунь будет лежать холодным из-за твоей неудачи? Ша Хуалин с усилием выдавила: — Цзюньшан… прошу… камеры расположены по времени правления… массив должен быть рядом… мне нужно лишь немного времени… Ло Бинхэ встал. Давление стало невыносимым. Его тень вытянулась, как когти чудовища. — Прошу… — дрожала она. — Дайте ещё времени… — Твоё имя, — тихо сказал он, спускаясь с трона, — больше ничего не стоит. В следующий миг его рука сомкнулась на её горле. Она захрипела. Мир сузился до боли. — Думаешь, я глупец? — прошипел он. — Пять лет… и это всё? — Я… хотела… обеспечить успех… — Ты тратишь моё время, — его голос был как осколки стекла. — И продолжаешь ползти вперёд, будто твои провалы тебя оправдывают. Это отвратительно. Она задыхалась, слёзы жгли глаза. — Пожалуйста… пощадите… ещё немного времени… Он резко отпустил её. Но облегчения не было. Внутри зашевелились кровяные паразиты. Боль скрутила её изнутри. Она согнулась, извергая кровь. Мобэй-цзюнь стоял неподвижно, как ледяная статуя. — Простите… — прохрипела она. Наконец боль утихла. Ло Бинхэ уже сидел на троне. — Я и так был слишком терпелив, — сказал он. — В следующий раз… твои кишки будут украшать зал. Ша Хуалин дрожала. — Я… принесу результат… — Вон. Она исчезла почти бегом. Когда она ушла, тишина вернулась. Ло Бинхэ сжал рукоять Синь Мо. Меч… жил. Его ци давила на разум: Кровь… разрушение… сила… Мобэй-цзюнь заговорил: — Цзюньшан. — Что? — Зачем тратить время на девушку из клана Ша? Есть более надёжный источник. Взгляд Ло Бинхэ стал острым. — Кто? — Ваш отец. — Этот человек мне не отец! — резко бросил он. — Он породил вас. Челюсть Ло Бинхэ сжалась. — Я не буду просить его о помощи. Мобэй-цзюнь на мгновение потерял спокойствие. — Тяньлан-цзюнь… бывший император… только он способен разрушить защиту мавзолея. — Мне не нужна его помощь! — Нужна, — спокойно сказал Мобэй-цзюнь. — Ради него. Ради человека, которого вы не отпускаете. Это стало искрой. Синь Мо взмыл в воздух. Удар. Лезвие вонзилось в стену у головы Мобэй-цзюня, срезав кончик уха. Кровь брызнула. Он поклонился. — Мне не нужна его помощь, — холодно сказал Ло Бинхэ. — Я верну Шицзуня сам. — Я понял, цзюньшан. — Уходи. Мобэй-цзюнь исчез. Ло Бинхэ остался один. Тронный зал давил. Гнев, отчаяние, бессилие. Синь Мо требовал разрушения. Он не сопротивлялся. Камень треснул. Руны разрушились. Зал превратился в руины. Слёзы текли по его лицу. …Я не могу подвести его. Не могу подвести Шицзуня… Он вытер их, сжал меч и открыл портал. И шагнул вперёд. Позади остались руины. Впереди — невозможное. Но он не остановится. Ради Шицзуня. Ради себя. Ради раны, которая ещё не умеет плакать… но, возможно, однажды научится петь.