Перемирие

      Наступило долгожданное, хрупкое перемирие. Теперь с десяти до одиннадцати часов вечера начиналось её законное время — благословенный час, когда Гермиона могла полностью отключиться от министерской суеты, отчетов и всего того хаоса, что творился в её жизни.       Дом встретил её обволакивающей, уютной тишиной. Никаких следов недавней грозы или чужого присутствия. Проходя мимо кухни, Гермиона бросила взгляд на дверцу холодильника. На ней, прикрепленная простым магическим магнитом, аккуратно белела записка:

«Мусака. Асиртико.

Для тех, кто склонен уходить не попрощавшись, заказал на свое усмотрение».

      Гермиона хмыкнула, чувствуя, как к щекам снова подступает легкий жар от воспоминаний об их последней встрече. Потянув за ручку, она открыла дверцу и на секунду замерла в полном изумлении. На средней полке, гордо возвышался сочный, безупречно приготовленный стейк средней прожарки, гарнированный глянцевыми стеблями молодой спаржи, а рядом сочно поблескивала бутылка белого вина. Этот невыносимый человек даже в заботе умудрялся иронизировать, намеренно тыкая ей в ошибки прошлого. Она вытащила ужин, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Сев за стол, она достала пергамент, обмакнула перо в чернила и, немного подумав, размашисто написала ответную записку:

«Наше прощание было безэмоциональным шоком для меня.

На завтра закажи рыбу и овощи».

      Гермиона запечатала записку на дверце, оставив за собой последнее слово в этом раунде их новой, куда более интригующей игры. В этот день всё вокруг казалось другим. Пена в ванной обволакивала кожу более густым и ароматным облаком, согревая после затяжного министерского дня. Кровать манила особенным, ласковым уютом, а чтение сложнейших фолиантов доставляло ей то забытое, чистое удовольствие, которое постоянно ускользало от неё в последнее время. Мысли о человеке с лицом Малфоя больше не отзывались паникой. Они будоражили. Однако её иллюзия «последнего слова» разбилась в дребезги уже на следующий вечер, едва она переступила порог кухни. На дверце холодильника, прямо поверх её вчерашних строчек, красовался свежий листок. Пергамент будто всё еще хранил тепло его пальцев.

«Что-то ты не сильно сопротивлялась.

Печеные дольки картофеля, драконье филе в остром соусе и Вионье».

      Гермиона возмущенно выдохнула, чувствуя, как лицо мгновенно обдает жаром. Не сильно сопротивлялась?! Какова тварь, пусть Мерлин сотрет его память! Но стоило ей потянуть за ручку и заглянуть внутрь, как слова застряли в горле. На средней полке её ждала рыба, нежная, политая изысканным белым соусом, а рядом аккуратно устроился салат из овощей-гриль.       Аромат в кухне стоял просто невероятный. Гермиона понятия не имела, как именно называется это блюдо. Технически это действительно были рыба и овощи, как она и просила, но на самом деле всё пахло и выглядело настолько потрясающе, что еще чуть-чуть — и её настигнет настоящий кулинарный оргазм. Хоть этот “Малфой” и был законченным придурком, этот придурок определенно знал толк в том, чтобы вкусно поесть. Схватив перо, она быстро черкнула ответ прямо под его текстом:

«Рыба. Это был шок».

Ответ не заставил себя долго ждать. Засранец издевался на полную мощность, явно упиваясь её реакцией:

«Ты повторяешься. В следующий раз я, возможно, просто не разберу твои „каракули тролля“ и закажу всё на свое усмотрение, раз у тебя совсем не хватает фантазии. К слову, твой „шок“ во время поцелуя доставал до моего горла вполне эмоционально».

      Гермиона выдохнула. Напоминание о поцелуе заставило сердце болезненно сжаться. Оправдываться было глупо, развивать тему — опасно. Поэтому она просто проигнорировала его выпад, решив бить по бытовым позициям. Без лишних сантиментов она размашисто вывела на пергаменте:

«ЛАЗАНЬЯ»

— огромными, агрессивными печатными буквами, словно вбивая каждый штрих в бумагу.       Утро началось с очередной душной попытки Рона завести разговор о том, что им пора рожать детей. Молли, видите ли, мечтает о куче внуков. Молли! То есть это было даже не его личное желание, а мамочкино. Собственно, именно поэтому в сторону Уизли полетело проклятье и тяжелое зеркало с прикроватной тумбочки. К огромному счастью для Рона, он успел вовремя захлопнуть дверь спальни.       Весь последующий день превратился в один сплошной оголенный нерв. Только глухое желание поскорее сбежать от реальности и попасть в свой защищенный межпространственный мир поддерживало в ней силы. Едва добравшись до дома, она без сил рухнула в кровать и постаралась как можно быстрее уснуть, чтобы магия кольца перенесла её в убежище.       Домик встретил её безупречным уютом и тишиной, сад снаружи был залит мягким золотом закатного солнца. Пройдя на кухню и открыв холодильник, Гермиона обнаружила лазанью, одиноко стоящую на белой фарфоровой тарелке. Рядом на дверце висел листок с его заказом, написанный словно в насмешку над её:

«Лазанья. Чесночный багет.

Монтепульчано д’Абруццо»

      Этот невыносимый эстет даже обычную пасту превратил в ресторанную подачу, аккуратно дополнив меню чесночным хлебом и правильно подобранным вином, будто поучая её правилам хорошего тона. Гермиона сытно поужинала, запивая сочное, пропитанное соусом бешамель мясо простой водой. Уютное тепло снова разлилось по телу, стирая министерский стресс, но азарт внутри требовал продолжения банкета. Утерев губы салфеткой, она решила поднять планку и заказать что-то действительно сложное и изысканное.Что-то что нравилось только ей.

«Буйабес. Сухое Розе из Прованса»,

— аккуратно вывела она на чистом клочке пергамента.       Но стоило ей отложить перо и направиться к книжной полке, как реальность домика резко пошла трещинами. Её плечо ощутимо затряслось, словно его кто-то грубо сжимал, а по лицу скользнуло вполне физическое, реальное прикосновение. Это означало лишь одно: в их лондонской квартире с её спящим телом прямо сейчас что-то происходило. — Ясный выход! — испуганно выдохнула она.       Пространство смазалось, и Гермиона резко открыла глаза в своей спальне. Её судорожно будил Рон. От него разило приторно-сладкими кондитерскими ароматами. С глуповатой, гордой улыбкой он протягивал ей новейшее изобретение — яркую конфету под названием «Фейерверк эмоций». Не слушая никаких возражений, Уизли буквально заставил её проглотить сладость, заглядывая в глаза.       На протяжении следующих десяти минут Гермиона пережила настоящий ад наяву. Её гормональная система сошла с ума под действием недоработанной вредилки. Она то проваливалась в бесконечную, удушающую грусть и плакала без остановки, то вдруг начинала смеяться в голос, словно умалишенная. Но самым худшим было то, что в какой-то момент магия конфеты заставила её тело гореть от неестественного, порочного желания. Рон стоял рядом, ожидая отчета о вкусе, а Гермиона вместо этого начала лихорадочно, дикими движениями сдирать с него одежду. Потом она снова рыдала, снова смеялась, злилась, а затем опять набрасывалась на мужа. Бесконечно долгие, унизительные десять минут гормонального шторма закончились обычным сексом удовлетворенного Рона.       Когда всё было кончено, Гермиона молча лежала на постели, невидящим взглядом смотря на тяжело дышащего Рона. В голове оглушительно звенело. Она до крови прикусила губу, не понимая — то, что ворочалось сейчас в груди, было лишь остаточным штормом от ядовитой конфеты, или она прямо сейчас, по-настоящему, всей душой его ненавидела. Её мутило от этой реальности. До тошноты, до физической дрожи захотелось обратно — в чистый, безупречный домик, к умным, язвительным запискам этого Мерзавца. Весь следующий день прошел как в тумане. Вечером они с Роном шли в гости к Джинни и Гарри, но Гермиона так и не смогла получить ни капли удовольствия от встречи. Она постоянно отвлекалась, выпадала из разговоров и улетала мыслями куда-то невыносимо далеко. В голове, вопреки её обычной привычке, не было тысячи четких планов — там царил глухой пространственный вакуум.       Она долго не могла заснуть, бессильно ворочаясь на простынях и с ужасом осознавая, что теряет драгоценные минуты своего времени в убежище, единственная предательская слеза скатилась по её щеке. Весь этот маглловский Лондон, её брак, Министерство — всё казалось теперь лишь блеклой, фальшивой зарисовкой к той единственной жизни, которую она по-настоящему ощущала в маленьком, утопающем в зелени домике.       Едва магия кольца наконец сработала, Гермиона буквально бросилась на кухню. Она рванула дверцу холодильника, и по комнате тут же разнесся сумасшедший, богатый аромат шафрана, спелых томатов, чеснока и свежего фенхеля. Суп в глубокой фарфоровой супнице был шедеврален. К нему прилагались хрустящие золотистые крутоны и соус руй, а бутылка нежно-розового прованского вина была идеально охлаждена. На холодильнике, прямо над этим кулинарным спасением, красовалась записка, оставленная «Малфоем». Строчки так и дышали его ленивым превосходством:

«У тебя было день рождения и кто-то наконец-то подарил тебе вкус?

Буйабес. Сухое Розе из Прованса».

      Гермиона прикусила губу, перечитывая его идеальные, размашистые строчки. Она физически не могла позволить этому напыщенному мерзавцу выйти из их дуэли победителем, особенно теперь, когда её реальная жизнь трещала по швам. Ей нужно было отвоевать контроль хотя бы здесь, на этой кухонной территории.       Обмакнув перо в чернила, она вывела размашистый, колкий ответ:

«А у тебя украли фантазию?

Гуляш, овощи на гриле. Каберне Фран.

(И да, специально для тебя: гуляш из ГОВЯДИНЫ!)»

      Дрожащими руками она налила себе бокал ледяного розе, сделала глубокий, почти отчаянный глоток и заставила себя сосредоточиться на вкусе марсельского супа. Она ела медленно, пытаясь силой вытеснить из головы липкие, удушающие воспоминания о Роне, унизительном сексе и его дурацких конфетах. В этот вечер изысканная еда и вино стали для неё единственным щитом от внешнего мира.       Но стоило отставить пустую тарелку, как этот щит дал трещину. Внутреннее напряжение, весь день копившееся под кожей, зловеще заворочалось, стягивая мышцы в тугие узлы. Накатил душный, давящий дискомфорт, от которого хотелось физически сбежать.       Она привычно попыталась спастись в книгах. Гермиона буквально проглотила первый попавшийся сложный фолиант по заклинаниям, переворачивая страницы с лихорадочной скоростью, но внутри не разлилось привычное, успокаивающее облегчение. Чернила казались мертвыми. Она схватила вторую книгу, третью, четвертую — но строчки, лишенные жизни и смысла, упрямо не хотели проникать в душу. Тексты расплывались. Вспышка раздражения заставила её швырнуть очередной том в сторону. Вскоре ковер гостиной уже был хаотично завален подушками и тяжелыми старинными книгами, но пустота внутри только разрастались.       Тряхнув головой, чтобы разогнать навязчивые мысли, Гермиона почти бегом отправилась в ванную. Но всё вокруг начало откровенно бесить. Сначала заколдованная вода слишком медленно, издевательски тонкой струйкой наполняла мраморную чашу. После поток словно взбесился: вода становилась то обжигающе горячей, едва не до волдырей, то ледяной, от которой сводило пальцы. Мыльная пена никак не желала взбиваться в пышные облака, оседая грязными хлопьями, а ягодный аромат, исходивший от нее, внезапно показался удушливым, приторным и до тошноты раздражающим.       В конце концов, так и не согревшись и чувствуя себя еще более взвинченной, накинув легкий шелковый халат, Гермиона отправилась в спальню. Каждая клеточка её тела гудела от усталости.