Попытка ненавидеть.

Солнце поднялось уже высоко, и пляж наполнился звуками — детский смех, плеск волн, приглушённая музыка из бара. Гермиона устроилась на том же шезлонге, что и вчера, под пальмой, где тень спасала от палящего полуденного зноя. Она заказала фруктовую тарелку — ананас, манго, киви, красный сочный арбуз — и большой стакан свежевыжатого апельсинового сока. Книга, которую она взяла с собой из Лондона, так и лежала раскрытой на середине, но она почти не читала. Глаза скользили по строчкам, а мысли были далеко — вчерашний вечер, утренняя встреча, его растерянное лицо в дверях столовой. Завтра она должна была поехать в местное отделение криминалистики. Изучить материалы дела, встретиться со свидетелями, начать расследование. Сегодня — единственный день, когда она могла позволить себе ничего не делать. Просто лежать, слушать море и не думать о том, что случилось. Или о том, что ещё может случиться. Утренняя встреча с компанией слизеринцев не должна была испортить ей день. Она решила не думать о них. О нём. О том, как он смотрел на неё, открыв рот, будто увидел привидение. Она не позволит им испортить ей отдых. Не позволит ему испортить ей расследование. Не позволит себе думать о нём. Гермиона перевернулась на живот, расстегнула завязки купальника, чтобы спина загорела равномерно. Книгу положила рядом, закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Тени под веками были оранжевыми, тёплыми, и она почти задремала. Тень, нависшая над ней, была огромной. Она закрыла солнце, закрыла тепло, закрыла покой. Гермиона не подняла глаз — узнала по дыханию, по запаху, по тому, как напряглись мышцы спины в ожидании. Драко. — Что ты здесь делаешь? — спросил он. Голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Ты следишь за мной? Для своей статьи? Она медленно села, поправила купальник, завязала лямки на спине. Взяла солнечные очки с журнального столика, надела их, пряча глаза. Только потом подняла голову. — Я здесь по работе, Малфой, — сказала она. — Расследую дело о покушении на маглорождённых. Если ты не в курсе, Италия — не твоя вотчина. Здесь есть и другие люди, кроме тебя и твоих друзей. Он стоял над ней, загораживая солнце, и смотрел сверху вниз. На нём были те же чёрные шорты, сандалии на босу ногу, лёгкая рубашка, расстёгнутая на груди. Солнцезащитные очки он снял и держал в руке, и его серые глаза — усталые, красноватые, будто он тоже не спал ночь — смотрели на неё в упор. — Я не говорил, что Италия моя вотчина, — ответил он. — Но совпадение слишком странное. Ты появляешься в моём отеле, в моём ресторане, на моём пляже... — Твоём пляже? — она усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Пляж общий, Малфой. Отель тоже. Если ты хочешь уединения, есть частные виллы. Но ты почему-то выбрал этот отель. И я тут ни при чём. Он молчал. Смотрел на неё, и она видела, как он пытается прочитать её мысли, найти ложь, уловить подвох. — Я не слежу за тобой, — сказала она, убирая книгу в сумку. — И не пишу статью. У меня есть нормальная работа, не связанная с твоей семьёй. Так что, пожалуйста, оставь меня в покое. Иди загорай, купайся, пей коктейли. Не мешай мне работать. Она встала, отряхнула песок с ног и собралась уходить. Но он не сдвинулся с места. — Ты так и не ответила, — сказал он, когда она попыталась обойти его. — Почему ты так поступаешь со мной? Что я тебе сделал? Гермиона остановилась. Повернулась к нему, сняла очки, чтобы он видел её глаза. — Что ты мне сделал? — переспросила она. Голос дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — Ты издевался надо мной в школе. Ты называл меня грязнокровкой. Твоя тётка пытала меня. Твой отец хотел убить моих друзей. Ты стоял на башне с палочкой, нацеленной на Дамблдора. Ты… — Я не убил Дамблдора, — перебил он. — Но ты мог, — она шагнула к нему, и теперь их разделяло всего несколько дюймов. — Ты хотел. Ты был готов. Ты — Пожиратель смерти, Драко. И ничего не изменилось. Ты просто научился лучше прятаться. Он побледнел. Его глаза потемнели, на скулах заходили желваки. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказал он, и голос его стал тихим, почти угрожающим. — Знаю, — ответила она. — Я ненавижу тебя, Малфой. Ты — худшее, что случалось со мной. Твоё имя, твоё лицо, твоё присутствие — всё это заставляет меня чувствовать себя грязной. И я не знаю, как от этого избавиться. Она замолчала. Внутри неё всё дрожало — от гнева, от боли, от того, что она говорила правду. Не ту правду, которую хотела сказать. Ту, которая вырывалась помимо воли. Драко смотрел на неё долго, пристально. Потом кивнул, будто принял какое-то решение. — Ладно, — сказал он. — Ненавидь. Но не путай ненависть с тем, что было в ту ночь. Он развернулся и пошёл к воде, не оглядываясь. Гермиона стояла на песке, глядя ему вслед, и уже начала верить, что он действительно идёт к воде, к волнам, к свободе от неё и её слов. Но на полпути он развернулся. Резко, будто его дёрнули за нить. Его глаза — серые, тяжёлые, с красными прожилками от бессонной ночи — смотрели на неё так, что она забыла, как дышать. Он сделал шаг к ней. Потом другой. Она отступила — назад, к пальме, ствол которой упёрся в лопатки, не давая больше бежать. Он навис сверху, прижимая её к шершавой коре, закрывая собой солнце, небо, море. Только он. Только его дыхание на её лице. Только его голос, низкий, почти ласковый, от которого внутри всё переворачивалось. — Точно ненавидишь? — спросил он. — Да, — ответила она, и голос не дрогнул. Он наклонился ниже, и теперь она чувствовала его губы у своего виска. — Точно? — Да. Он наклонился ещё ниже, коснулся кончиком носа её щеки, провёл по скуле к уголку губ. Его голос стал шёпотом — горячим, чуть насмешливым, но в этой насмешке не было злорадства. Было что-то другое. Вызов. Или мольба. — Точно? Гермиона открыла рот, чтобы снова сказать «да», но слова застряли в горле. Она не могла. Не после того, как он стоял на песке и смотрел на неё с такой тоской, будто она была единственным, что у него осталось. Не после того, как она сказала, что ненавидит его, а он не ушёл. Не после того, как он спросил в третий раз — и она промолчала. Драко улыбнулся. Медленно, почти грустно, и в этой улыбке не было превосходства — только понимание того, что она не может врать. Не ему. Не себе. — Той ночью, — сказал он, и его голос стал тихим, почти неслышным, — ты так стонала. Это мало было похоже на ненависть. Гермиона ударила его. Пощёчина вышла звонкой, хлёсткой, и отпечаток её ладони вспыхнул красным на его бледной щеке. Драко не дёрнулся. Не отшатнулся. Только посмотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Будто он ждал этого удара. Будто он хотел его. Он резко поцеловал её. Жёстко, почти больно, впиваясь в её губы, кусая нижнюю, заставляя её рот открыться навстречу. Она попыталась оттолкнуть его — упёрлась ладонями в его грудь, сжала пальцы на его плечах, но он не двигался. Только прижимался сильнее, вжимал её в пальму, заставляя чувствовать его тело, его тепло, его желание. Его язык скользнул по её губе — медленно, почти нежно, будто извиняясь за боль. Она замерла. Её руки, которые пытались оттолкнуть его, вдруг ослабли. Пальцы разжались, легли на его плечи, сжались снова — но уже не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Она ответила на поцелуй. Не сразу. Сначала — неуверенно, будто пробуя, не ошиблась ли. Потом — смелее, открывая рот, впуская его язык, отвечая на каждое движение. Её голова кружилась, пальцы запутались в его волосах, и она забыла, где они — на пляже, под пальмой, где любой мог их увидеть. Ей было всё равно. Драко отстранился первым. Тяжело дыша, с припухшими губами и глазами, в которых горел тот самый огонь, от которого у неё подкашивались колени. — Разве это ненависть? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только вопрос. Настоящий, открытый, без защиты. Она не ответила. Не могла. Он отпустил её, сделал шаг назад, потом другой. Развернулся и пошёл к воде — медленно, не оглядываясь. Волны лизали его ноги, потом поднимались выше, к коленям, к бёдрам. Он зашёл в море по пояс, наклонился, окунулся с головой и вынырнул, отбрасывая назад мокрые волосы. Гермиона стояла у пальмы, прижимая ладонь к губам, которые ещё помнили его вкус. По щекам текли слёзы — она не вытирала их. Она смотрела на Драко, который плавал в море, такой свободный, такой далёкий, и понимала, что ненависть — это не то, что она чувствует. И это было страшнее любого признания. Гермиона вихрем ворвалась в свой номер — даже не помнила, как вставляла ключ-карту, как открывала дверь, как пересекала комнату. Всё это слилось в одно: паника, страх, желание спрятаться от него, от себя, от того, что только что произошло на пляже. Она заперлась на все замки, какие нашла. Задвинула задвижку, провернула ключ, повернула металлическую щеколду. Только после этого выдохнула — шумно, дрожа, прижимаясь спиной к деревянной створке. Она зареклась, что покинет эти стены, только если будет срочная необходимость. Еда? Можно заказать в номер. Пляж? Не нужен. Встречи с криминалистами? Завтра. А сегодня — сегодня она не выйдет. Не даст ему снова приблизиться. Не позволит себе снова сорваться. Гермиона села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене. Внутри всё дрожало — от гнева, от стыда, от того, что она снова ответила на его поцелуй. Снова. После всех обещаний, после всех клятв, которые она дала себе в Лондоне. «Это ничего не значит», — шептала она, но не верила. Каждый раз это значило всё больше. Взгляд упал на телефон, который всё это время лежал на тумбочке, запертый в ящике, выключенный, забытый. Она не брала его в руки с того дня, как уехала из дома Поттеров. Не хотела слышать голоса друзей, которые напоминали бы ей о том, что она сделала. Не хотела читать сообщения, которые требовали объяснений. Не хотела врать. Но сейчас, когда она сидела одна в чужом номере, в чужой стране, и пыталась не думать о человеке, который плавал в море в сотне метров от неё, телефон казался единственной связью с реальностью. С той жизнью, где она была Гермионой Грейнджер — журналисткой, разрушительницей репутаций, охотницей за правдой. А не женщиной, которая тает в чужих объятиях и не может сказать «нет». Она включила телефон. Экран засветился, и через секунду он завибрировал от тысяч сообщений, которые накопились за дни молчания. Джинни. Гарри. Лаванда. Рон. Даже несколько от редакции, которые она проигнорирует позже. Она открыла общий чат и начала листать вверх, читая их панику, сменяющуюся злостью, а потом — снова паникой. «Гермиона, где ты?» «Пожалуйста, ответь». «Ты нас пугаешь». «Если ты не ответишь через час, я звоню Гарри». «Я уже позвонила Гарри». «Он в курсе». «Мы едем к тебе? Ты дома?» «Гермиона!» Последнее сообщение пришло сегодня утром от Гарри: «Если до вечера ты не объявишься, я отправляю на твои поиски авроров. Это не шутка. Я волнуюсь». Гермиона набрала короткий ответ: «Я в Италии. Срочная командировка от издательства. Со мной всё хорошо. Вернусь через две недели». Нажала отправить, не дожидаясь реакции. Знала, что она будет бурной. Телефон зазвонил через минуту. Джинни. — Ты с ума сошла? — голос подруги был хриплым, срывающимся, будто она плакала или кричала. Или и то, и другое. — Ты пропала на несколько дней, не отвечала на сообщения, не брала трубку, и всё, что ты можешь сказать — «я в Италии»? Ты представляешь, что мы пережили? Я думала, ты умерла! Гарри собирался поднимать всех авроров! Лаванда каждый час проверяла, не заходила ли ты в свои соцсети! А ты... в Италии! Гермиона слушала, не перебивая. Джинни имела право на злость. И на крик. И на то, чтобы высказать всё, что накопилось за эти дни. — Прости, — сказала она, когда поток слов иссяк. — Это было срочно. Издательство предложило командировку, я согласилась, не думая. Телефон отключила, чтобы не отвлекаться. Я не хотела вас пугать. — Не хотела пугать? — голос Джинни снова сорвался. — Ты исчезла после того вечера! После... после всего! Я думала, ты натворила глупостей. Думала, ты в петлю лезешь! А ты просто улетела в Италию! — Я не лезу в петлю, — тихо сказала Гермиона. — Я работаю. Расследую дело о покушении на маглорождённых. Это важно. — Важнее нас? — Не важнее. Просто... мне нужно было побыть одной. Джинни замолчала. Гермиона слышала её дыхание — прерывистое, тяжёлое. — Ты в порядке? — спросила наконец Джинни. — В порядке, — соврала Гермиона. — Устала немного, но это нормально. — А Малфой? — вопрос прозвучал резко, как выстрел. Гермиона замерла. — Что — Малфой? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он не появлялся? Не пытался связаться? После той ночи... я думала, он будет тебя искать. — Нет, — ответила Гермиона. — Мы не общались. Я здесь по работе, а не ради него. Она умолчала о том, что Драко живёт в номере напротив. Что Тео и Блейз тоже здесь. Что сегодня на пляже он целовал её под пальмой, а она отвечала. Слишком позорно. Слишком больно. Слишком страшно — признаваться даже самой себе. — Ладно, — Джинни вздохнула. — Поверю. Но будь осторожна, Гермиона. Ты не всегда умеешь отличить правду от того, что хочешь услышать. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Спасибо, что волновалась. — Всегда, — тихо сказала Джинни. — Позвони завтра. И послезавтра. И каждый день. Пока не вернёшься. — Хорошо, — пообещала Гермиона. Они попрощались. Гермиона отключила телефон, отложила его на тумбочку и откинулась на подушку. Потолок был белым, чистым, без единого пятнышка. Она смотрела на него и думала о том, что Джинни права — она не умеет отличить правду от того, что хочет услышать. И особенно трудно это делать, когда правда хочет поцеловать тебя под пальмой на итальянском пляже. Гермиона так и провела весь день в постели. Иногда читала — те же самые бумаги, которые прислала редакция, перечитывая их в десятый раз, пытаясь найти деталь, которую упустила. Иногда просто смотрела в потолок — белый, чистый, без единой трещинки, без намёка на прошлое или будущее. Только здесь и сейчас. Только она и тишина, которую не нарушали ни шаги в коридоре, ни голоса за стеной. Драко, наверное, тоже не выходил из номера. Или вышел, но она не слышала. Или её слух специально отключал всё, что напоминало о нём. Солнце уже садилось, когда в окно прилетел первый камушек. Гермиона вздрогнула, отложила книгу, прислушалась. Тишина. Может, показалось? Второй камушек ударил в стекло звонче, настойчивее. Она села на кровати, нахмурилась. Третий — и она не выдержала. Встала, подошла к балконной двери, отодвинула штору. Внизу, на дорожке, посыпанной белым песком, стоял Тео. Он заметил её сразу — замахал рукой, улыбаясь во весь рот. Сложил руки рупором и крикнул, не стесняясь вечерней тишины: — Спускайся! Иначе я сам поднимусь! Гермиона тяжело вздохнула. Она знала Нотта — он не шутил. Если она не спустится, он действительно поднимется. Найдёт её номер (а это не проблема, когда он живёт напротив), постучит, а то и войдёт без стука. Пускать его в свой номер было опаснее, чем встретиться на улице, где есть люди, свидетели, защита. В номере — только она, он и стены, которые не умеют говорить. Она натянула белую майку — простую, хлопковую, ту, в которой обычно спала. Сверху накинула лёгкую льняную рубашку, расстегнула на две пуговицы. Джинсы — дырявые в коленях, любимые, такие удобные, что она носила их даже в Лондоне, когда никто не видел. Сандалии — те же, что и вчера. Волосы собрала в низкий хвост, не глядя в зеркало. Тео ждал её в холле, прислонившись к стойке ресепшена и болтая с портье на итальянском. Он говорил легко, почти без акцента, и портье смеялся над его шутками. Увидев Гермиону, он отлип от стойки и пошёл к ней навстречу. — А вот и наша звезда, — сказал он, улыбаясь. — Я уж думал, ты решила отсидеться в номере до конца командировки. — Решила, — честно ответила Гермиона. — Но ты помешал. — Я умею быть настойчивым, — он предложил ей руку. — Пойдём, выпьем по бокалу. Мои друзья отказываются со мной пить, говорят, устали. А мне одиноко. Как-никак, мы с тобой почти подружились в Лондоне. — Почти, — подчеркнула Гермиона, но руку приняла. Они вышли из отеля и двинулись по тропинке, ведущей к пляжу. Вечер был тёплым, ветер стих, и море, казалось, замерло в ожидании луны. Фонарики на столбах уже зажглись, создавая уютный, почти интимный полумрак. Тео привёл её в бар, который стоял прямо на песке — деревянная терраса, пальмовые листья вместо крыши, негромкая музыка. Он выбрал столик у самого края, откуда было видно и море, и огни отеля. — Не бойся, — сказал он, заметив её напряжённые плечи. — Драко в номере, Блейз тоже. Мы одни. Я хотел просто поговорить. По-человечески. Гермиона заказала белое вино — лёгкое, фруктовое, почти не пьянящее. Тео — виски со льдом. Они чокнулись, и она сделала глоток, чувствуя, как алкоголь разливается по телу приятным теплом. — Ты из-за него такая дерганная? — спросил Тео, не глядя на неё. — Из-за Драко? — Я не дерганная, — ответила Гермиона. — Дерганная, — повторил он. — И не только сегодня. В Лондоне, после того вечера... что-то изменилось. Он изменился. А ты уехала. Я не дурак, Грейнджер. Я знаю, что между вами что-то было. Или есть. Гермиона промолчала. — Я не буду лезть, — Тео поднял руки в примирительном жесте. — Это не моё дело. Но Драко мой друг. И я не хочу, чтобы он страдал. А он страдает. Похоже, впервые в жизни по-настоящему. — Я ему не нужна, — тихо сказала Гермиона. — У него есть жена. — Есть, — согласился Тео. — Но это не значит, что он счастлив. Или что он не имеет права на... на что-то другое. — Ты предлагаешь мне стать его любовницей? — она усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Я предлагаю тебе не врать себе, — ответил Тео, глядя ей прямо в глаза. — И не убегать. Они допили вино, потом ещё по бокалу. Говорили о работе, об Италии, о том, как Тео однажды чуть не утонул в этом море, когда они с Блейзом решили заплыть далеко. Гермиона смеялась, представляя эту картину. И почти забыла, что её номер напротив номера Драко. Почти. Бокалы сменяли друг друга один за другим, и каждый следующий казался легче предыдущего. Вино было лёгким, почти не пьянящим, но после шестого бокала Гермиона поняла, что мир вокруг неё стал каким-то мягким, податливым, а язык — слишком развязанным. Тео пил с ней наравне, и его щёки порозовели, а глаза заблестели тем самым влажным блеском, который появляется только у людей, перешагнувших черту. К десятому бокалу речь зашла о том, что все мужики козлы. Гермиона, уже достаточно пьяная, чтобы не фильтровать слова, рассказала о Краме — как он бросил её после школы, даже не попрощавшись. О Роне — как они пытались быть вместе, но он никогда не смотрел на неё так, как смотрел на других. Как он был ревнивым, неуверенным, обиженным на весь мир, и она устала быть его мамой, нянькой, психотерапевтом. — Он говорил, что любит меня, — сказала она, обхватив бокал обеими руками. — Но любил он только себя. И свою обиду. И свою ревность к Гарри. Я была для него... наградой. Трофеем. «Вот, я добился Гермионы Грейнджер, крутой парень». — Козёл, — кивнул Тео, подливая ей вина. — Все мужики козлы. Я тоже козёл. Я бросил девушку, которая меня любила, потому что испугался. Испугался, что она узнает меня настоящего. Что увидит, какой я на самом деле. — А какой ты на самом деле? — спросила Гермиона, глядя на него мутными глазами. — Не знаю, — честно ответил Тео. — Но она была слишком хороша для меня. И я сбежал. Они чокнулись, выпили и сошлись на том, что оба неудачники. Потом Гермиона рассказала о школе — как Драко называл её грязнокровкой, как смеялся над её зубами, как радовался, когда её мучили Пожиратели. Тео слушал, хмурился, пил и багровел. К тринадцатому бокалу он забыл, что Драко его друг. — Пойдём, — сказал он, вставая и шатаясь. — Я разобью ему лицо. — Пойдём, — согласилась Гермиона, тоже вставая. — Я хочу на это посмотреть. Они выпили ещё по бокалу — для храбрости, для уверенности, для того, чтобы не одуматься по пути. Потом, спотыкаясь и держась друг за друга, они двинулись к отелю. Смеялись, толкались, чуть не упали, когда Тео запнулся о бордюр. Ночь была тёплой, звёздной, и Гермионе казалось, что она плывёт в каком-то молочном киселе, который никак не кончается. Они дошли до номера Драко, постучали. Тео кулаком, Гермиона — ногой, потому что руки были заняты поддержанием равновесия. Дверь открылась не сразу — видимо, Драко уже спал. Или делал вид, что спит. Он стоял на пороге в одних пижамных штанах, с растрёпанными волосами и сонными глазами. Его лицо было непроницаемым, пока он не увидел их — двух пьяных, шатающихся, хихикающих существ, которые пытались что-то сказать, но слова путались и падали в разные стороны. — Что за... — начал он, но Тео оттолкнул его плечом и вошёл в номер. — Все мужики козлы! — провозгласил Тео, направляясь к мини-бару. — Особенно ты, Малфой! — Особенно ты, Малфой! — подхватила Гермиона, проходя следом. — Ты самый козлиный козёл! Они прошли мимо Драко, не обращая на него внимания, и двинулись к мини-бару, который маячил где-то в районе гостиной. Но ни Гермиона, ни Тео так и не дошли до него. Их пути пересеклись с кроватью Драко — огромной, застеленной белым бельём, такой манящей в своей прохладе. Они завалились на неё одновременно — Тео поперёк, Гермиона вдоль, и оба замерли, будто достигли своей главной цели. Секунда — и Тео уже сопел в подушку, а Гермиона свернулась калачиком у его ног, обхватив колени руками. Драко стоял в дверях спальни, смотрел на них и не верил своим глазам. Двое взрослых людей, которые должны были быть врагами, лежали на его кровати, пьяные в стельку, и спали сном младенцев. В соседней комнате открылась дверь ванной, и оттуда вышел Блейз — с мокрыми волосами, в халате, накинутом на голое тело. Он вытирал голову полотенцем и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но замер, увидев картину: Драко, стоящий столбом, Тео, растянувшийся на кровати, и Гермиона, которая что-то бормотала во сне про грязнокровку и Пожирателей. — Что здесь происходит? — спросил Блейз, и в его голосе смешались удивление, раздражение и какая-то странная обречённость. Драко повернулся к нему, пожал плечами. — Я не знаю, — честно ответил он. — Они ворвались, сказали, что я козёл, и уснули. — И что ты собираешься делать? — Не знаю, — повторил Драко. — Наверное, пойду в номер Тео. А этих... пусть спят. — Ты уверен? — Блейз кивнул на Гермиону, которая во сне прижалась к ноге Тео, как к плюшевому мишке. — Нет, — вздохнул Драко. — Но других вариантов нет. Он взял ключ-карту Тео (она валялась на полу у двери) и вышел в коридор. Блейз остался стоять посреди комнаты, глядя на двух пьяных беглецов из реальности, которые устроили себе ночлег в чужой постели. — Ты хоть накрой их, — сказал он вслед Драко. — Сам накрой, — донеслось из коридора. Блейз вздохнул, подошёл к кровати, достал из шкафа второе одеяло и укрыл обоих — Тео, который уже начал храпеть, и Гермиону, которая во сне улыбалась чему-то своему. — Два идиота, — сказал он, глядя на них. Потом развернулся, погасил свет и вышел из спальни, оставив дверь приоткрытой. На всякий случай. Вдруг кому-то из них станет плохо. Или они проснутся посреди ночи и не поймут, где находятся. Блейз знал это чувство — когда просыпаешься в чужой постели и не помнишь, как сюда попал. Это было знакомо ему слишком хорошо.