Сложилась бы иначе.

Гермиона проснулась от того, что на неё навалилось что-то тяжёлое. Сквозь пелену похмелья и остаточного сна она попыталась пошевелиться — бесполезно. Кто-то или что-то придавливало её к кровати с силой, которой невозможно было сопротивляться. Она с трудом открыла глаза, поморгала, пытаясь сфокусироваться на происходящем. Тео. Нотт развалился в позе морской звезды — руки раскинуты, ноги в разные стороны, и он занимал собой практически всю кровать. Его рука тяжело лежала на её плече, нога — на её бёдрах, и он, судя по мерному дыханию, даже не подозревал, что использует её как часть постельного белья. Гермиона зашипела, попыталась отодвинуться, но он только крепче прижал её к матрасу, будто она была его личной подушкой. — Тео, — прошептала она, толкая его в плечо. — Тео, отпусти. Он забормотал что-то нечленораздельное, перевернулся на другой бок и наконец освободил её. Гермиона выскользнула из-под него, села на краю кровати и огляделась. Это был не её номер. Светлая мебель, шторы с золотым узором, огромная кровать, на которой они вдвоём с Тео занимали лишь малую часть — и ни одного предмета, который она могла бы назвать своим. Чужая комната. Чужая жизнь. Гермиона встала, пошатываясь. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Она обошла комнату, рассматривая вещи. Мужской парфюм на тумбочке, часы с серебряным браслетом, книга на итальянском на прикроватном столике. Ничего, что подсказало бы ей имя хозяина. Но она уже догадалась. В этот момент дверь в номер открылась, и вошёл Драко. Он был в джинсах и белой футболке, с влажными после душа волосами. В каждой руке он держал по бутылке минеральной воды — в одной обычной, в другой с газом. Увидев Гермиону, которая стояла посреди его спальни в той же белой майке и джинсах, в которых они вчера ходили в бар, он не удивился. Не рассердился. Только странно улыбнулся — краем губ, кривовато, почти нежно. — Доброе утро, — сказал он и кинул в неё одну из бутылок. Гермиона поймала её на рефлексе — легко, будто они тренировали этот бросок годами. Открутила крышку, сделала несколько больших глотков и почувствовала, как жизнь по капле возвращается в тело. — Не помню ничего, — честно призналась она. — Я заметил, — Драко опустился в кресло у окна, положил ногу на ногу. — Хочешь версию от очевидца? — Валяй. Он рассказал. О том, как она и Тео ввалились к нему в номер в два часа ночи, еле стоя на ногах. О том, как они обозвали его козлом (несколько раз, с выражением, на повышенных тонах). О том, как они шли к мини-бару, чтобы продолжить, но не дошли — завалились на его кровать и уснули. О том, как он подобрал ключ Тео, чтобы ночевать в его номере, а Блейз укрыл их одеялом. — Тео храпел, — добавил Драко, — А ты что-то бормотала во сне про грязнокровку и Пожирателей. Было почти трогательно. Гермиона стояла перед ним, сжимая бутылку минералки, и чувствовала, как её лицо заливается краской. От макушки до самых ключиц. Она была краснее помидора — и это мягко сказано. — Я... — начала она, запнулась, сглотнула. — Мне очень жаль. Я не знаю, что на меня нашло. Тео... он... мы... — Не надо, — перебил Драко, и его голос стал мягче. — Всё в порядке. Ты была пьяна, он был пьян. Бывает. — Но мы ворвались к тебе в номер... — Бывает, — повторил он. — Я уже сказал. Гермиона сделала ещё несколько глотков, поставила бутылку на тумбочку и направилась к выходу. У двери она обернулась. — Я правда сожалею, — сказала она. — И спасибо... что не вышвырнул нас в коридор. — Дверь была заперта, — усмехнулся Драко. — Я бы не справился с двумя пьяными телами. Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене спиной. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, и в голове крутилась только одна мысль: «Она назвала его козлом». Несколько раз. В его собственном номере. Потом уснула на его кровати. Она должна была провалиться сквозь землю. Но земля не разверзалась, а коридор был пуст и тих. И где-то за стеной Драко, возможно, всё ещё сидел в кресле и улыбался своей странной, почти нежной улыбкой. При мысли об этом Гермиона застонала, закрыла лицо руками и пошла в свой номер. Обещав себе, что больше никогда в жизни не притронется к алкоголю. И что она больше никогда не посмотрит в глаза Драко Малфою. Но оба обещания были ложью, и она это знала. Гермиона приняла быстрый душ — холодный, чтобы окончательно проснуться и смыть с себя остатки вчерашнего вечера. Она стояла под струёй воды дольше, чем планировала, но мысли никак не хотели выстраиваться в стройные ряды. В голове всё ещё крутились обрывки вчерашнего — бокалы, смех, Тео, который обозвал Драко козлом, и та странная, почти нежная улыбка Малфоя сегодня утром. Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и выключила воду. Строгий чёрный костюм висел в шкафу, дожидаясь этого дня. Гермиона надела его с особым тщанием — пиджак с чёткими линиями, юбка чуть ниже колена, белая блузка без единой складочки. В зеркале отражалась не та женщина, которая вчера пила вино с Тео и спала на чужой кровати. Сегодня она была журналистом. Профессионалом. Охотником за правдой. Макияж она сделала лёгким — только тональный крем, чтобы скрыть тёмные круги под глазами, и тушь, чтобы сделать взгляд выразительнее. Никакой яркой помады, никаких вызывающих стрелок. Аккуратный пучок на затылке завершал образ. Гермиона посмотрела на себя в последний раз, кивнула своим мыслям и вышла из номера. Такси ждало у входа. Она назвала адрес — здание криминалистики в пригороде Рима, — и всю дорогу смотрела в окно, перебирая в голове вопросы, которые нужно будет задать. Дело было запутанным. Старая чистокровная семья, покушение на маглорождённых, свидетели, которые боялись говорить. Её работа — отделить правду от лжи, найти улики, которые упустили местные следователи, и передать материал редакции. Никаких статей до финала. Только факты. В здании криминалистики её встретил молодой парень. Слишком молодой для такой должности — Гермиона сразу отметила это про себя. Лет двадцать пять, не больше, с открытым лицом и живыми карими глазами. Его звали Маттео, и он явно был рад её приезду — говорил быстро, жестикулировал, то и дело поправлял очки, которые сползали на кончик носа. — Мисс Грейнджер, мы так рады, что вы согласились помочь, — он провёл её в кабинет, заваленный папками. — Это дело уже полгода топчется на месте. Следователи в тупике, улики противоречат друг другу, свидетели путаются в показаниях. Начальство давит, а у нас... сами видите. Гермиона села за стол, достала блокнот и ручку. — Рассказывайте всё с самого начала, — сказала она. — Ничего не упускайте. Маттео говорил час. Показывал записи, фотографии с места преступления, заключения экспертов. Он рассказал о семье Росселли — старых аристократах, которые владели половиной виноградников в Тоскане. Об обвинениях в покушении на маглорождённую девушку, которая работала у них экономкой. О том, как она исчезла, а потом нашлась в больнице с проклятием на языке, которое не давало ей говорить. — Мы думаем, это был ритуал, — сказал Маттео, раскладывая перед ней фотографии. — Символы на стенах, кровь, свечи. Всё указывает на то, что кто-то пытался заставить её молчать. Но доказательств против Росселли — кот наплакал. Адвокаты давят, свидетели отзывают показания. Гермиона записывала каждое слово. Задавала уточняющие вопросы — о времени, о свидетелях, о том, кто имел доступ к дому в день исчезновения. Маттео отвечал охотно, даже слишком. Он принёс ей кофе — эспрессо, маленькую чашку, от которой пахло горьким шоколадом. — Вы что-то видите? — спросил он, когда она надолго замолчала, глядя на одну из фотографий. — Вижу, что вы упустили одну деталь, — ответила Гермиона, не поднимая глаз. — На этих символах есть инициалы. Они плохо видны, но они есть. Кто-то оставил свою подпись. Маттео наклонился, посмотрел туда, куда она указывала, и его лицо вытянулось. — Чёрт, — сказал он. — Мы не заметили. — Поэтому я здесь, — Гермиона закрыла блокнот. — Покажите мне всё. Каждый угол, каждую улику. Я найду то, что вы упустили. Она чувствовала себя хищником, который напал на след. Глаза горели, пальцы сжимали ручку, а в голове уже складывалась картина. Это была её стихия. Правда, которую нужно вытащить на свет. И никакой Драко Малфой с его странными улыбками не мог ей помешать. Сегодня она была журналистом. И никем больше. Гермиона провела весь день в компании Маттео. Он показывал ей все улики — фотографии, вещественные доказательства, заключения экспертов, которые противоречили друг другу. Свозил её на предполагаемое место преступления — старую виллу на холме, где пахло пылью и запустением, где на стенах всё ещё виднелись тёмные пятна, которых не смогли отмыть. Дал доступ к показаниям свидетелей — запутанным, противоречивым, полным страха и недомолвок. Гермиона записывала всё. Каждую деталь, каждую улику, каждое слово. Она задавала вопросы, переспрашивала, заставляла Маттео возвращаться к тому, что казалось уже решённым. Её блокнот заполнялся строчками, её голова — новыми версиями, и к концу дня она чувствовала, что картина начинает проясняться. Не полностью — слишком много тёмных пятен, — но хотя бы обретать очертания. Распрощались они глубокой ночью. Время уже шло к одиннадцати, когда такси остановилось у отеля. Маттео хотел проводить её до номера, но Гермиона отказалась — ей нужно было побыть одной. Переварить информацию, разложить по полочкам, понять, с какой стороны подойти к этому делу завтра. Она вышла из машины, но возвращаться в номер не спешила. Вместо этого села на лавочку возле отеля — деревянную, тёплую, сохранившую дневное тепло. Ветер с моря трепал волосы, выбивая пряди из идеального пучка, который она соорудила утром. Гермиона не поправляла их. Закрыла глаза, подставила лицо прохладе и просто дышала. Неожиданно на плечи упала тяжесть — мягкая, тёплая, пахнущая домом. Плед. Кто-то накинул его на неё сзади, заботливо подоткнув края. Потом этот кто-то присел рядом и протянул ей чашку с горячим глинтвейном, от которого пахло корицей, апельсином и чем-то очень рождественским. Гермиона открыла глаза. Драко. Он сидел рядом, сжимая в руках такую же чашку, и смотрел на море — бесконечное, чёрное, с серебряной дорожкой от луны. На нём была серая футболка и тёмные брюки, волосы растрёпаны, щетина на щеках стала заметнее, чем в Лондоне. — Вышел на балкон покурить, — сказал он, не поворачиваясь. — Увидел тебя. Решил спуститься. — Спасибо, — Гермиона сделала глоток. Глинтвейн был горячим, сладким, почти не пьянящим. — За плед и за напиток. — Не за что. Он замолчал. Она тоже. Ветер шумел в кронах пальм, где-то вдалеке лаяла собака, и хлопали дверцы машин. — Как работа? — спросил Драко. — Продвигается, — ответила она. — Сегодня была в центре криминалистики. Молодой следователь, Маттео, показал все улики. Свозил на место преступления. Дал показания свидетелей. — И как? Что думаешь? — Думаю, что они взяли не тот след, — Гермиона повернулась к нему, и её глаза блестели в свете фонаря. — Семья Росселли — не главные подозреваемые. Они просто прикрытие для кого-то другого. Кто-то подставил их, пока сам готовит новый ритуал. Драко слушал внимательно, не перебивая. Закурил — сигарету, тонкую, с запахом вишни, которая всегда была при нём. Выдохнул дым в сторону, чтобы он не попал на неё. — Ты всегда была умной, — сказал он. — Это не ум, это опыт, — ответила Гермиона. — Я слишком много раз видела, как невиновных сажают, а виновные гуляют на свободе. Он замолчал снова. Докурил сигарету, затушил о край урны, которая располагалась рядом.  — После нашей ночи, — сказал он, и его голос стал тише, — я сильно поругался с Асторией. Гермиона замерла. — Я уехал, чтобы отдохнуть. Чтобы разобраться в себе. Чтобы избавиться от лишних мыслей. — От каких мыслей? — спросила она, хотя догадывалась. Он повернулся к ней, и в свете фонаря его глаза были такими же чёрными, как море за его спиной. — От мыслей о тебе, — сказал он. — Я думал, если уеду, если буду далеко, если не буду тебя видеть — всё пройдёт. Но ты нашла меня здесь. Ты приехала в тот же отель, в тот же город, в ту же страну. И теперь я не знаю, как от тебя избавиться. — Я не специально, — тихо сказала она. — Это работа. — Я знаю, — он кивнул. — Но это ничего не меняет. Ты здесь. И я не могу перестать о тебе думать. Он помолчал, глядя на море. Потом снова заговорил — медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Если бы жизнь сложилась по-другому, — сказал он, — я сделал бы всё, чтобы ты стала моей женой. Гермиона не дышала. — Но она сложилась так, как сложилась, — продолжил он. — У меня есть жена. У тебя — карьера. Между нами — война, которую мы не можем забыть. И я не знаю, как построить мост через эту пропасть. Он затушил вторую сигарету, поднялся. — Спокойной ночи, Грейнджер, — сказал он и пошёл к отелю. Гермиона осталась сидеть на лавочке, закутанная в его плед, с его глинтвейном в руках. В голове гудело. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на море, на луну, на звёзды, которые казались такими близкими, но такими недосягаемыми. — Если бы жизнь сложилась по-другому, — повторила она шёпотом. Но жизнь не изменить. И выбор не сделать. Оставалось только сидеть на лавочке и слушать, как ветер уносит её мысли куда-то в море, где нет ни Драко, ни Астории, ни войны, ни решений, которые нужно принимать. Только покой. Только свобода. Только она и ночь. Час спустя Гермиона решила подняться в номер. Она сидела на лавочке ещё долго после того, как Драко ушёл, кутаясь в его плед и допивая остывший глинтвейн. В голове шумело — не от алкоголя, от его слов. «Если бы жизнь сложилась по-другому, я сделал бы всё, чтобы ты стала моей женой». Она повторяла эту фразу про себя, как заклинание, пока ветер не высушил слёзы, которые она даже не заметила. В отеле было тихо. Портье на ресепшене клевал носом, за стойкой бара погасили свет, и только лифт мягко светился в темноте, приглашая подняться наверх. Гермиона вошла в кабину, нажала кнопку своего этажа и прислонилась к стене, чувствуя, как усталость наконец наваливается на плечи. Номер встретил её полумраком — только ночник у кровати отбрасывал тёплый свет на белое постельное бельё. Она сделала шаг и замерла. На её постели лежали два букета. Огромные, пышные, занимавшие половину кровати. Первый — из алых роз, таких ярких, что они, казалось, светились в темноте. Второй — из полевых цветов: ромашки, васильки, колокольчики, что-то ещё, совсем простое, но такое трогательное, что у неё перехватило дыхание. Рядом с цветами лежали две записки. Гермиона подошла ближе, взяла первую — ту, что лежала у роз. Почерк Тео. Ровный, чуть небрежный, с забавными завитушками на концах букв. «Грейнджер, надеюсь, твоя голова уже не так сильно болит. Повторил бы наш вчерашний вечер тысячу раз — но без угроз Малфою. Он, конечно, козёл, но он мой друг. Береги себя. Не скучай. Т. Н.» Гермиона тихонько посмеялась, прижимая записку к груди. Тео был тем ещё шутником — даже извиняясь, он умудрялся вставить шпильку в сторону Драко. Она поставила розы в вазу, которая нашлась на тумбочке, и взяла вторую записку — ту, что от полевых цветов. Почерк Драко. Аккуратный, каллиграфический, с резкими наклонами. Она узнала бы его из тысячи — после того, как перерыла архивы, после того, как увидела его дневник, после того, как он писал ей смс, от которых у неё кружилась голова. «Гермиона, сегодня я сказал тебе то, что думал. Но не всё. Я хотел бы дарить тебе такие цветы каждый день. Не розы — они слишком пафосные для тебя. Такие — простые, настоящие. Каждый день, чтобы видеть твою улыбку. Просто потому, что ты этого заслуживаешь. Д.М.» Она перечитала записку три раза. Потом ещё раз. Потом села на край кровати, сжимая её в руках, и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от грусти — от того, что он видел её. Настоящую. Не журналистку, не охотницу, не ту, кто разрушает репутации. А ту, кто любит полевые цветы и улыбается, когда никто не видит. Гермиона поставила полевые цветы в другую вазу — на прикроватную тумбочку, туда, где они были бы видны, когда она просыпается. Легла на кровать, уставилась в потолок и долго лежала так, пока сон не сморил её. Записка от Драко осталась в её руке. Она не выпустила её даже во сне.