Глава II: Горькие слёзы и солёный эль, твоя-моя и его судьба

Тот, кого ты любишь, это ночь. Это темнота, сводящая тебя к осознанию звука, вкуса, касания. Это тугая повязка на глазах, заставляющая узнавать мир снова, наощупь, слышать в невероятной тишине дрожание ресниц, различать нюансы дыхания и снова сходить с ума от горячего шепота на обнаженной коже… Аль Квотион, Запчасть Импровизации

Ему нет нужды представляться, потому что простые люди никогда его не узнают. И нет нужды вливаться в море людей, потому что он давно отказался от бесполезных чувств. Несколько раз он взлетал и снова падал. А теперь живёт только для себя. Он называет себя Странником — у него нет ни дома, ни семьи, ни цели. Он блуждает по миру, точно бесприютный ветер. И сейчас этот бесприютный ветер самым неприятнейшим образом трепали за грудки. Он фактически ощутил себя осквернённым. Если бы можно было отвести взгляд — она бы отвела. Если бы можно было убить — убила бы. Но пока всё, на что Люмин была способна, так это раздражённо фыркать и плеваться. — Прекрати меня дёргать, сумасшедшая ведьма, — покачивая голову вверх-вниз от тряски, Скарамучча ощутил первый прилив тошноты. — Не собирался я умирать, что непонятного! Люмин замерла, пытаясь отдышаться. Как для желающего умереть, у тощего незнакомца было слишком уж много агрессии. И сил. Она с недоверием посмотрела на белёсое лицо вновь. Скарамучча оскалился и стукнул зубами. Оба прекратили рвать верхнюю одежду друг друга, медленно разжимая руки. Взглядами они обжигали кожу, мысленно проклиная всё вокруг. Каждый был прав по-своему. Наконец, Люмин осознала, что уселась на человека довольно дерзко, как для первого их столкновения. Да для любого знакомства в принципе это было бы дерзко. — Простите, — она встала и отвернулась. — Я на мгновение и правда подумала, что вы собираетесь броситься со скалы. Здесь не живут люди… Кофта была порядком попорчена — нижнее бельё выглядывало до самого живота и не могло быть скрыто. Кое-как прикрывшись руками, Люмин повернула голову: — Правда не хотела мешать вашему уединению, я думала, что помогаю… Скарамучча покосился на разорванную мантию на своей мокрой от дождя груди. — Да уж, хорошенько помогла. Люмин тут же возмутилась: — Да не собиралась я вас пугать! Просто… Он закатил глаза, продолжая лежать на краю обрыва. Голова так и болталась, словно он собирался свалиться окончательно. Почему-то в этот миг он счёл ситуацию забавной. — Ты просто сумасшедшая ведьма, которая прокралась в Татарасуну. А вот это было крайней степени оскорбительно. Люмин развернулась и пнула незнакомца по ноге. — Если б я знала, кто здесь прыгать собирается, — она нервно взмахнула рукой в знак пренебрежения, — то точно бы не стала помогать! — Но я не прыгал. — Даже если бы прыгали — не стала бы останавливать. Скарамучча лениво приподнял голову и приоткрыл левый глаз: — Помогла бы упасть? Толкнула бы дальше? — Скарамучча задрал подбородок в привычной манере повыше. Он опёрся на локти, чуть привставая. А затем соскользнул вниз. Совсем немного — но очень показательно. Её глаза тут же вспыхнули удивлением и страхом. Незнакомка протянула к нему свои дрожащие руки. Это заставило в груди заколоть, болезненно так, по-особенному прекрасно. И ему это понравилось. Что это было? Он никогда такого не испытывал — даже чувств людских толком не знал, кроме боли и разочарования, злобы. В этот же раз было что-то другое, волнующее. Скарамучча не понял. Но двинул рукой ещё, позволяя себе находиться на самом краю. Стоило усмехнуться, стоило бы дерзнуть сильнее. Но он напряжённо замер, прижимаемый к тёплому и мокрому телу. Она снова схватила его, как злосчастный мешок с грушами. Но в этот раз только для того, чтобы зажать в своих цепких объятиях. Чтобы стиснуть до хруста костей и не позволить упасть с краю скалистого обрыва. Говорит, что не умирает и с такой лёгкостью стремится в пасть к пропасти. Говорит, что не желает забыться, но до абсурда просто прощается с единственной ценностью. Люмин со злостью практически закинула этого сумасшедшего человека на себя, оттаскивая подальше от скалы и неминуемой гибели. Но хватку не ослабила. — Кто из нас сумасшедший, проклятье! Какая нелепая смерть — показать другому, что так можно. Доказать что-то. В этом мире для себя важнее лишь ты. Можно жить, даже если придётся делать это некрасиво. А затем Люмин с той же злостью разомкнула объятия, спихивая молодого на вид незнакомца с груди. Тот потёр красную щеку и нахмурился. Спустя ещё минуту он медленно ткнул пальцем ей в грудь и тихо пробормотал: — У тебя тут как-то пусто. Кажется, я ударился о твои кости слишком сильно, — и он снова потёр лицо, как бы намекая на ушиб. Люмин вспыхнула уже в который раз. Да, она не блистала пышными формами, но… быть опозоренной перед каким-то сумасшедшим суицидником, пытаясь его спасти уже во второй раз? Где она согрешила? Усталость была неизменной частью завершения любого её вечера и этот не был исключением. Махнув рукой на всё происходящее, словно ей уже стало надоедать, она развернулась обратно. Трава наку ещё не собрана, дождь ещё не завершился, а утро пока не наступило. Но вот терпение… терпение уже лопнуло, как маленький мыльный пузырик. — Ты куда? — голос незнакомца изменился. Люмин же медленно заковыляла к своей брошенной второпях повозке. — Прямо по курсу, — буркнула она, не оглядываясь. — Так просто бросаешь попытки спасти якобы умирающего? — Вы сказали, что не собирались этого делать, — она недовольно поджала губы. Ощущала она себя самой настоящей дурнушкой в этот миг. — И ты мне так быстро поверила? — незнакомец, похоже, решил следовать за ней до самой повозки. Её это волновало мало — хотел бы он причинить ей зло, то уже давно это сделал. А пока она в безопасности. — Я рискнула, — проворчала Люмин, подходя к сумеречным лошадям. Те явно заждались свою хозяйку и тут же довольно затопотали. Под дождём стоять не нравилось никому, пусть и было не так холодно. Взбираясь на повозку, Люмин устало обернулась: — Не сводите счёты с жизнью, словно это пустяк. Даже если никто никому и ничего не должен — себе-то вы точно должны. Он посмотрел в её золотые, слегка потускневшие глаза. — И что же я должен себе? — Немного злости, немного эгоизма. Немного личного счастья и жадности. Такой себе рецепт для долгой и мирной жизни. Скарамучча сузил глаза и медленно, растягивая каждое словно, протянул: — Может она мне не нужна. М-м? Люмин вздохнула. Может и не нужна… — Зато ты нужен ей. Никто не приходит в этот мир просто так. И нельзя просто так уходить. — Но сейчас ведь ты делаешь именно это, ведьма. Скарамучча указал на поводья, что так усердно сжимала в похолодевших руках Люмин. Она снова поджала губы. — Это другое. Я не ухожу из жизни. Я ухожу от вас. — Я тебе противен? — что-то в его взгляде изменилось. Пожав плечами, Люмин покачала головой: — Нет, нисколько. Просто у меня много работы. Не все по ночам кидаются со скал, кто-то же и продлить свои скитания желает. И она дёрнула поводья, считая разговор завершённым. Странностей этой ночью было достаточно. Она даже не стала спрашивать его имя, не стала оборачиваться, хотя очень хотелось. А Скарамучча сощурился, прокричав в ответ: — Ещё увидимся, сумасшедшая ведьма, — повозка практически скрылась за камнями. — Ещё увидимся. Он прекрасно знал — она точно услышала. Не поверила, но услышала точно.

***

Два месяца ушло на то, чтобы собрать первый сборник с иллюстрациями местных диковинок, трав — она смогла сделать описания к ним. Объехать в поисках лучших ингредиентов для напитков удалось пока только три региона. В конце концов, дорога вновь привела в Мондштадт, последней точкой перед отправлением в другой регион. Снова туда… Снова в Инадзуму. Кто же знал, что трава наку окажется так популярна за пределами Татарасуны? И стоило лишь ступить не земли города свободы и одуванчиков, а её уже пленила музыка. Она звенела с каждого уголка, она взывала к действиям. Она же и заставляла душу, пусть и совсем немного, оставить тяжёлые мысли. Люмин заинтересованно смотрела на множество маленьких магазинчиков, украшенных цветами. — Простите, — она осторожно подозвала одного из рыцарей, — а что здесь происходит? Рыцарь удивлённо посмотрел на неё и уже через секунду приветливо улыбнулся: — А-а, так вы не местная? — он понимающе кивнул. — Мондштадт появился на месте деревушки, которую благословил архонт ветра Барбатос. Принесённое ветром перо стало символом свободы. С тех пор жители чествуют Барбатоса на празднике Луди Гарпастум. Сейчас Луди Гарпастум — это 15 дней поэзии, вина и музыки. Время, когда город поистине счастлив и свободен. Проведите время с пользой для себя! — Так это самое начало, — она осмотрелась ещё раз. Рыцарь поклонился и улыбнулся вновь. Люмин поблагодарила мужчину и улыбнулась в ответ. Обмен любезностями быстро завершился под звон колоколов. Люмин медленно пошлёпала вперёд, позволяя раствориться в толпе. Внимание привлекало всё: цветы, высокие вазы, украшения на тонких ниточках между домами и множество воздушных цветастых пузырьков в воздухе. Но больше всего зачаровала её тихая песня. В самом краю города разместился старенький бар, где собрались зеваки и просто отдыхающие. В самом центре посиделок, ловко лавировала между столами миловидная девушка с белыми волосами. Она пела так, словно желала песне отдать частичку души. Волосы её разметались по плечам, всякий раз колыхаясь, как и пышная алая юбка с оборками.

Голос первой любви моей — поздний, напрасный — Вдруг окликнул, заставил на миг замереть, И звучит до сих пор обещанием счастья. Голос первой любви, как ты мог уцелеть?..

Люмин заинтересованно остановилась и позволила себе отдаться мелодии, чарующей не только окружающих, но и саму природу. Звонкий голос лился, как река, перекатывался по округе без робости, но с такой особенной тоской.

Над горящей землей от неба до звезд Пыль дорог, где отстать — хуже, чем умереть, И в бинтах все березы, в крови все рябины… Голос первой любви, как ты мог уцелеть?

Никто не делал вид, что заинтересован чем-то ещё, пока девушка пела и кружилась вокруг, поднимая всё ту же пышную юбку и показывая всем свои босые ноги. Она плясала по пыльной дорожке и улыбалась лишь однажды. Когда смотрела на статного юношу. Люмин склонила голову в сторону, наблюдая за тем, что очевидно ей не предназначалось.

На тесовой калитке снежок тополиный, Холодок первый губ, как ожог, не стереть… А года пролетели, их, как горы, не сдвинуть. Голос первой любви, как ты мог уцелеть?!

Едва ли закончилась мелодия, как окружающие взорвались криками. Среди радостных возгласов можно было отчётливо расслышать просьбы продолжить маленький спектакль. Но девушка, мягко улыбаясь, отказала каждому. Непреклонная и гордая, именно так увидела Люмин загадочную певицу с пронзительным взглядом. Словно по волшебству, она резко повернулась в её сторону. Люмин почувствовала себя неловко и опустила голову. Где-то за сотни миль отсюда её брат вполне мог приплясывать точно также. Или же, кто-то плясал для него… — Привет! Я Розалина, вам понравилось моё пение? Голос вблизи был ещё прекраснее. Подняв взгляд, Люмин робко кивнула и улыбнулась в ответ. — Я Люмин… Вы правда великолепно пели. Впервые слышу что-то подобное. Вокруг продолжала бесноваться толпа, а кто-то уже пробовал свои силы в пении, желая превзойти всё услышанное ранее. Получалось очень неловко и… громко. Розалина снисходительно пожала плечиками и засмеялась: — Это мой последний раз. Завтра я уезжаю в Сумеру, в Академию, — она склонилась и заговорщически шепнула: — Поэтому мне очень хотелось, чтобы меня запомнили такой. Яркой и смелой. Люмин снова улыбнулась, чувствуя, как настроение невинной радости и ребячества скользит уже и по её некогда напряжённым плечам. Она ощутила странное спокойствие. — У вас это получилось. Кажется, это правда талант — петь настолько изящно. Розалина зарделась и почесала затылок, по-ребячески и невинно. — На самом деле, я хоть и пела для всех, мне было важно, чтобы заметил меня лишь один человек. Прикрыв рот ладонью, Люмин осторожно ткнула пальчиком в сторону. — Он? Розалина удивлённо приподняла светлые брови и проследила взглядом, куда указывала Люмин. Её лицо тут же покраснело, избавляя от необходимости объясняться. И всё же, она это сделала. — Он… смотрел? — взгляд Розалины горел, что алое пламя. Будто она желала отчаянно высказаться, поделится хоть с кем-нибудь своими чувствами. У Люмин ранее такой возможности не было. Поддавшись неожиданному порыву и беспечности, она сказала: — Я скажу, если вы поделитесь своей историей? Кажется, она вам очень важна. И Розалина с детской радостью плюхнулась на старенький деревянный стульчик. Умостившись поудобнее напротив Люмин, она поспешила рассказать, ради чего же так отчаянно сегодня пела. Рустан и Арундолин провели почти всю жизнь вместе: в детстве за играми, взрослыми как братья по оружию и лучшие друзья. Удивительный человек, упрямый и безумно строгий. В Мондштаде он повстречал её, Розалину-Кручку Лоэфальтер. Это было случайно, но она посчитала его знаком свыше. Пусть и был он рыцарем, но не гнушался грязной работы. Защитник сей носил очень почётный рыцарский титул. Ночью, однако, своё лицо и герб скрывал он под плащом и капюшоном. Так его больше ничего не сдерживало, и он творил дела необходимые, но безупречному рыцарю неподобающие. Только всеми правдами и неправдами искоренив зло, мог он обеспечить будущее без страха земле, которую так любил его друг и командир. И только когда он видел на площади её, робко напевающую песенку, у него возникали мысли, на которые обычно времени не было. Только тогда он задумывался о собственном будущем… — Он сказал, что всегда будет меня слушать, — Розалина была красной, что маков цвет. — Сказал, что хочет слушать всегда и будет ждать… Я не знала, как попрощаться красиво. — Поэтому, сделала это песней? Розалина кивнула. — Мне хотелось подарить нечто особенное. Люмин улыбнулась, слушая рассказ далее. И лишь когда стало совсем темно, а ночь укрыла их от посторонних глаз, со стороны послышалось громкое покашливание. Рустам, неловко переминаясь с ноги на ногу, прятал руки за спиной. Отводил взгляд и робел, словно и не был рыцарем вовсе. Люмин тактично прикрыла ладонью свою улыбку. — Вот, — он резко вытянул руку вперёд, прямо к лицу шокированной Розалины. — Эт-то… — Часы, — голос его немного надломился. — Они показывают, сколько тебе осталось до окончания учёбы. И тогда мы встретимся. — И тогда мы встретимся, — перехватывая протянутый подарок, Розалина сплела свои пальцы с чужими. Их улыбки сплетались воедино, заставляя чувствовать себя неловко. До самого утра Люмин слушала бесчисленные истории об успехах Рустама и упивалась песнями Розалины. Ведь более это никогда не повторится вновь. Люмин ещё не раз встретит доблестного рыцаря Рустама. И не раз увидит Розалину. Но вместе их — никогда вновь. Некоторым судьбам не суждено сплестись воедино более, чем на касание ладони. Но прощание сегодняшнее с городом ветров было поистине прекрасным.

***

Не так давно Странника звали иначе. У него было много имён, и каждое соответствовало одной из его ипостасей. Но сегодня почти никто не помнит о тех событиях. Кукла, Кабукимоно, один из Предвестников Фатуи, Сказитель… Каждое из его имён — ниточка судьбы, что тянется к одному из сочленений марионетки. Пожалуй, всё началось, когда кукле, с рождения умевшей плакать, так и не дали имени. Вместо имени он получил золотое перо, заверявшее его личность. Куклу поселили в павильоне «Сяккэи», и целыми днями он безучастно разглядывал красивые пейзажи подземелья. Алые кленовые листья, изящные узоры на окнах… Сидя в этой прекрасной тюрьме, он перестал что-либо чувствовать. Однажды добросердечный самурай по имени Кацураги случайно оказался в павильоне и освободил куклу. Кацураги взял его с собой в Татарасуну и познакомил с местными жителями. Тогда кукла была глупа и наивна, словно младенец, она испытывала к людям одну лишь благодарность. Увидев золотое перо, которое не могло попасть в руки простому смертному, Кацураги понял, что кукла не случайно умалчивает о своём прошлом. Кацураги не стал говорить людям о павильоне «Сяккэи», вместо этого сказал, что нашёл мальчика, патрулируя побережье Надзути, и попросил куклу подыграть, чтобы никто не заподозрил обмана. Шумная и многолюдная Татарасуна стала местом, с которым были связаны самые счастливые воспоминания в жизни куклы. Там он ненадолго стал человеком. Обычным человеком. Кацураги, Микоси Нагамаса, Нива, Миядзаки и многие другие ныне забытые люди из Татарасуны учили его читать и писать, разводить огонь и готовить еду, ковать. Они считали его своим другом. Его спрашивали: «Ты не хочешь выбрать себе новое имя? Люди до сих пор называют тебя Кабукимоно». Но он был не против такого имени. Потому что словом «Кабукимоно» называют людей, которые странно одеваются или необычно себя ведут. Да, пусть он отличается от других, но это имя — доказательство того, что его считают человеком, что его считают частью Татарасуны. К сожалению, как бы сильно ни нравилось ему это имя, от него пришлось отказаться. Он отринул своё желание стать человеком, и прежнее имя потеряло смысл. Он покинул Татарасуну, а потом… прилежная служба помогла ему стать шестым номером среди Предвестников. Царица даровала ему новое имя — «Сказитель». Теперь у него была сила, власть и тяга к раздору. Шахматные фигуры катятся по доске, а убийцы сеют хаос на сцене. В тот момент он верил, что лишь «Сказитель» — его настоящее имя. Скарамучча усмехнулся, вновь поглядывая на пыльную дорогу, по которой медленно и неспешно прогуливался. Было у него сегодня такое чувство, что томиться от скуки в этот раз не придётся. И как же он был прав, озадаченно вглядываясь в пошатывающуюся фигурку с блекло-золотыми волосами. Насколько он помнил, здесь продавали весьма дорогой, но очень вкусный алкоголь и сладкие закуски. Слава о загадочном кочующем магазинчике «радостей» была столь надоедающей и вездесущей, что захотелось и самому посмотреть: чем же так завлекает людишек что-то дурманящее? Он присмотрелся ещё раз. У небольшой вывески, у самого входа к маленькому чайному домику, стояла одинокая фигура. Действительно она. — Сумасшедшая ведьма? На то, чтобы приблизиться и убедиться в своей догадке, ушло всего несколько жалких мгновений. И затем два взгляда столкнулись. Озадаченный с насмехающимся, надменный с волнующимся. — Вот это неожиданность, — произнес глубокий, чуть хриплый голос. Кажется, она перепутала всё, стараясь сварить крепкий восточный эль. Сильно перепутала. Застигнутая врасплох, Люмин подняла голову. Совершила ошибку, от которой предостерегал её Сатоку — главный повар лапшичной Золотого дракона. Он ведь учил её столько дней и ночей без продыху… Надо было схватить утварь и убираться прочь от всяких видений на вечерней улице. А она просто стояла, в то время как её талию сжали ещё крепче, и ладонь мужчины легла на бедро, желая отобрать половник с душистыми приправами Люмин упёрлась растерянным взглядом в его лицо. Высокие и широкие скулы, удивительно прямой и аккуратный нос. Аккуратный подбородок и чётко очерченные губы. Но привлекательнее всего были его глаза. Они напоминали холодный небосвод — удивительный цвет. Нужно отступить. Нужно заговорить и дать понять, что она просто не та, за кого её могли принять. Слишком уж часто на неё набрасывались поклонники брата. Приходилось прятать волосы и лицо. Нужно немедленно уходить. То, как он крался к ней, как его ноги сокращали расстояние между ними, говорило о его намерениях, даже если бы он не снял плащ. Но Люмин по-прежнему не двигалась и молчала. Ждала, и сердце мое билось так быстро, что ослабела. Руки и ноги начали слегка дрожать. А раньше ведь она никогда не дрожала. — Сумасшедшая ведьма, неужели ты меня не узнаешь? — А ты меня? — брякнула Люмин, не подумав. И тут же испуганно икнула. — Хах, — Скарамучча слегка приподнял тёмные брови. — Подумай ещё раз, ведьма. Подумай хорошо, ладно? Она всё же уронила половник и приправы. Они рассыпались по деревянному столику, глаза тут же начало жечь. — Суицидник?! — она чихнула, наклоняя голову. Скарамучча сощурился и издал нечто похожее на смешок: — Наконец-то. Влечение к неизведанному, тяга к необузданному и желание к запретному. Рано или поздно, человеческая душа сталкивается с тем, что не было ей дозволено ранее. Можно избегать порока или идти с ним рядом, рука об руку. Перекидываться взглядом, но никогда — касаниями. Порок будет интриговать, влечь к себе и приманивать недоступными ранее возможностями. И лишь личный выбор человека предопределит его дальнейший путь одним касанием. Люмин всегда выбирала смотреть порокам прямо в глаза. Но ведь ни разу она их и не касалась. Вместо этого она наблюдала, узнавала больше об этом мире. И каждый раз поражалась его возможностям. — Я вам ничего не продам, уходите, — потирая красные от рассыпанных вокруг приправ глаза, Люмин морщилась и кряхтела без передышки. — Я ещё ничего не просил. — Правильно, и не надо! Я вам сразу отказываю. Люмин недоверчиво покосилась на непрошенного путника, наконец-то имея возможность полноценно рассмотреть его лицо. Точнее, рассмотреть его холодные глаза с нотками презрения и насмешки. Очередной поклонник Итэра? — Знаешь, ведьма... — Скарамучча закатил глаза и дёрнул плечами, словно диалог им же начатый, его же и утомил, — Ты мне кое-кого напоминаешь. Пошатываясь, Люмин ухватилась за ковш воды на деревянном столике. Не опора — но лучше, чем ничего. Опять, опять напоминает? Знала она ответ уже, но слушать его не хотела. Совсем. Почему-то стало обидно. Опять брат? Каждый встреченный ею путник обязан быть покоренным её братом? Одержимым, изящным и — фактически правило уже! — особо опасным. Все, как один, искали Итэра и цеплялись за любые возможности утолить свои потребности. Она зажмурилась. Придётся снова переезжать… — Ты как боевая колюшка. И мир снова замер. Не брат, не герой-путешественник, а… дикая рыба? Роняя и ковш с водой, окончательно падая на землю, Люмин умудрилась вежливо поинтересоваться: — Может лучше просто убьёшь меня, а? Скарамучча склонил голову, высматривая странную особу из-за высокого столика. Зрелище было презабавным. Когда шёл сюда, он и предположить не мог, кто встанет на его пути. Это уже вторая их встреча. И вторая неловкая. Будет ли третья?