До восьми

Тренировочный зал. Несколько дней спустя. Поздний вечер. На Ён сидела на холодном полу, прислонившись спиной к зеркалу. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают ноги. Тренировка закончилась час назад. Все ушли. Только она и тишина, нарушаемая редким гулом кондиционера. Она смотрела на своё отражение в полумраке. Девушка с усталыми глазами, которая умеет держать лицо. Но сейчас зеркало не требовало от неё силы. Сейчас можно было быть слабой. В голове всплыл вчерашний вечер. Чонгук, поправляющий повязку на запястье. Его голос: «Ты слишком напрягаешь стопы на третьем счёте». Чимин, улыбнувшийся ей той самой улыбкой — мягкой, почти родной. Юнги, бросивший короткое «Держись». Они не знали. Никто не знал. Кроме неё. На Ён закрыла глаза. И память понесла её назад. Не на пять дней. Не на неделю. На семнадцать лет. Тогда. Возраст — четыре года, пять, шесть, семь… Она помнила дом. Не приют, не чужие семьи, а настоящий дом. С жёлтыми обоями в цветочек и потрёпанным диваном, на котором пахло ванилью. Мама — молодая, с веснушками на носу и вечно растрёпанными волосами. Она работала в маленьком кафе недалеко от дома, но всегда находила время, чтобы поиграть с На Ён перед сном. — Расскажи сказку, — просила девочка, зарываясь лицом в мамин свитер. — Какую? — Про звёзды. Самую красивую. И мама рассказывала. Про звёзды, которые иногда падают, чтобы стать людьми. И что На Ён — одна из таких звёзд. Поэтому она особенная. На Ён верила. Она была счастлива. А ещё она помнила Чимина. Он был старше на три года, но играл с ней так, будто они ровесники. Они строили крепости из одеял, бегали наперегонки во дворе, таскали печенье из буфета и делили шоколадку пополам — всегда честно. — Ён-и, ты маленькая, но быстрая, — смеялся Чимин, когда она выигрывала. — Потому что я звезда! — кричала она в ответ. Мама иногда смотрела на них со стороны. С улыбкой. Но иногда в её глазах появлялось что-то другое. Что-то, что маленькая На Ён не умела называть. Теперь она знала — это была вина. И сожаление. О том, что эти двое — брат и сестра по случайной связи, которую нельзя показывать миру. О том, что когда-нибудь им придётся расстаться. Это «когда-нибудь» наступило слишком быстро. День, когда всё рухнуло. На Ён — восемь лет. — Пойдём в магазин, доченька, — мама взяла её за руку. — Купим тебе новое платье. Жёлтое, как ты любишь. На Ён прыгала от радости. Она обожала жёлтый цвет — цвет одуванчиков и солнца. В торговом центре было много людей, музыка, запах попкорна. Мама вела её за руку, крепко, почти больно. — Мам, ты мне руку сломаешь, — засмеялась На Ён. Мама чуть ослабила хватку. Но не отпустила. Они зашли в отдел детской одежды. Мама стала перебирать вешалки, искать то самое жёлтое платье. На Ён вертелась рядом, рассматривала яркие этикетки. — Посиди здесь, — сказала мама, указывая на маленькую скамеечку у примерочной. — Я сейчас, пять минут. На Ён села. Ждала. Считала про себя до ста, потом до двухсот. Мама не возвращалась. Она встала, прошла между рядами. Мамы не было. Спросила у продавщицы — та пожала плечами. На Ён вышла в коридор, потом на улицу. Машины, люди, чужие лица. Никто не искал маленькую девочку в жёлтых сандалиях. Она ждала до вечера. Сидела на ступеньках у входа, сжимая в кулаке край своей старой кофты. Внутри рос холод. Не от погоды — от осознания, которое восьмилетний мозг отказывался принимать. Мама не придёт. Что было потом. Полиция. Вопросы. Фоторобот, который никто не смотрел. Временный приют. А через три дня — новость, от которой у На Ён остановилось сердце. В реке нашли тело девочки. Примерно её возраста. Такой же рост, такие же волосы. И — самое страшное — точно такая же одежда. Те самые жёлтые сандалии и кофта, в которых На Ён была в тот день. Мать опознали тело. И поверили. — Это моя дочь, — прошептала она на опознании. У неё даже не спросили, почему на девочке не было того жёлтого платья, которое они пошли покупать. Полиция решила: несчастный случай. Утонула. Забыли закрыть расследование. Настоящая На Ён смотрела новости по телевизору в приюте. И не могла кричать. Её похоронили заживо. Мать плакала на чужих похоронах. Чимин, наверное, тоже плакал. Где-то там, в прошлой жизни. А она осталась здесь. Без имени. Без прошлого. Без права сказать правду. Потому что кто поверит восьмилетней девочке, что её собственная мать оставила её в магазине нарочно? На Ён открыла глаза. Зеркало отражало её лицо — мокрое от слёз, которых она не чувствовала. — Ты звезда, — прошептала она голосом матери из далёкого детства. — Падающая звезда, которая забыла, как светить. Она медленно встала, вытерла щёки тыльной стороной ладони. Включила музыку. Ту самую связку, которую разучивала с «Мячом». На третьем счёте она вспомнила совет Чонгука — расслабить стопы. Сделала поворот. Легко. Почти невесомо. Наверное, звёзды всё-таки не падают. Они просто ждут, когда их заметят.