Часть 4

      Путешествие в компании непризнанного гения музыкального искусства — это, доложу я вам, испытание, по сравнению с которым годовой отчет в налоговую кажется легкой увеселительной прогулкой по ромашковому лугу. Ллерис, мой новообретенный спутник с цветом кожи, напоминающим асфальт после дождя, и ушами, способными ловить сигналы из глубокого космоса, оказался существом на редкость неутомимым. Его рот не закрывался ни на минуту, словно у него внутри был встроен вечный двигатель, работающий на чистом энтузиазме и полном отсутствии музыкального слуха.              Мои ноги, непривычные к длительным марш-броскам по пересеченной местности без асфальтового покрытия, гудели, требуя массажа и ванночки с лавандой. Хвост, эта тяжелая, чешуйчатая колбаса, живущая своей насыщенной личной жизнью, то и дело цеплялся за кусты, собирая коллекцию репьев и сухих веток. Я чувствовала себя так, словно тащу за собой на веревке упрямого, но очень тяжелого но мёртвого крокодила.       — ...И тогда я сказал стражнику: «Сударь, ваше копье слишком коротко для критики моего высокого искусства!» — вещал Ллерис, размахивая руками так, будто отгонял стаю невидимых мух. — А он, представь себе, обиделся! Никакого полета фантазии у этих нордов. У них чувство прекрасного атрофировалось от холода, как отмороженный палец.       — Угу, — глубокомысленно заметила я, пытаясь на ходу выковырять когтем камешек, застрявший между чешуйками на пятке. — Трагедия культурного масштаба.       Лес вокруг нас жил своей жизнью, абсолютно равнодушный к проблемам эльфийского шоу-бизнеса. Деревья скрипели, словно старые половицы в коммуналке, кусты подозрительно шелестели, намекая, что мы здесь не одни и, возможно, уже внесены в чье-то меню. Небо постепенно темнело, наливаясь тревожным фиолетом, а дорога под ногами становилась все более ухабистой, будто ее прокладывали пьяные великаны, играющие в классики валунами.       — Ллерис, — прервала я очередной монолог барда о преимуществах струн из кишок злокрыса перед жильными (подробности этого технологического процесса вызывали у меня легкую тошноту). — А скажи мне, мил человек, куда мы, собственно, держим путь? В глобальном, так сказать, геополитическом масштабе?       Эльф остановился так резко, что я чуть не врезалась в его тощую спину, а мой хвост, по инерции, хлестнул его по икрам. Ллерис ойкнул, подпрыгнул и посмотрел на меня с таким искренним недоумением, словно я спросила, зачем рыбе зонтик или почему вода мокрая.       — Как это — куда? — он картинно развел руками, едва не выронив свою многострадальную лютню, которая, казалось, держалась на честном слове и скотче. — В Рифтен, подруга! В обитель порока, свободы, воровской романтики и дешевого эля!       — Это я поняла, — терпеливо вздохнула я, поправляя лямку мешка, который врезался в плечо. — Я имею ввиду... что это за страна? Что за континент? Где мы вообще находимся в системе координат? У меня, знаешь ли, после удара головой о суровую реальность возникли некоторые пробелы в базе данных. Файл не найден, диск отформатирован, система требует перезагрузки, понимаешь? Данмер посмотрел на меня с жалостью, смешанной с легким превосходством. Так смотрят на деревенского дурачка, который пытается расплатиться за пиво пуговицами от штанов.       — О, бедная, контуженная дщерь топи! — провозгласил он трагическим шепотом, достойным Гамлета. — Твоя память чиста, как слеза младенца, и пуста, как кошелек барда после попойки! Мы стоим на благословенной и проклятой земле Тамриэля! Это планета Нирн, центр мироздания, по крайней мере, так считают имперские картографы, пока не напьются и не начнут рисовать драконов на полях от скуки.       — Тамриэль... — повторила я, пробуя слово на вкус. Звучало как название марки элитного шоколада или какого-то лекарства от несварения желудка. — А конкретнее?       — Мы в Скайриме, — Ллерис обвел рукой окрестности, указывая на кривые сосны и мрачные скалы, словно презентовал мне пятизвездочный курорт. — Земля снега, льда, суровых мужиков и женщин, которые могут остановить коня на скаку просто выражением лица. Здесь холодно, голодно, и каждый второй хочет тебя убить либо за кошелек, либо во славу богов, либо просто потому, что у него плохое настроение с утра.       — Заманчивое туристическое направление, — пробормотала я. — Пять звезд, все включено, включая возможность стать ковриком у камина. Идеальное место для отпуска, ничего не скажешь.       — Но не бойся! — Ллерис ударил себя в грудь кулаком, подняв облачко пыли. — С тобой я, Ллерис Соловьиная Глотка! Я заговорю зубы любому разбойнику, а если не поможет — спою. От моего пения даже волки убегают, поджимая хвосты.       — В это я охотно верю, — кивнула я, вспомнив его недавнюю «Балладу об Огурце». — Твоим вокалом можно пытать шпионов. Они выдадут все государственные тайны уже на втором куплете, лишь бы ты замолчал. Это не искусство, Ллерис, это оружие массового поражения.       Мы сошли с дороги, углубившись в лес, чтобы найти место для ночлега. Перспектива спать на сырой земле в теле холоднокровной рептилии меня не вдохновляла — мой организм явно требовал батарею центрального отопления, — но выбора не было. Мой внутренний менеджер по комфорту рыдал и писал заявление об увольнении по собственному желанию, но я заткнула его усилием воли. Поляна нашлась быстро. Небольшая, уютная, окруженная плотным кольцом кустарника, который создавал иллюзию безопасности. Ллерис с удивительной сноровкой развел костер, и вскоре веселое пламя заплясало, отгоняя тьму и пронизывающий холод. Я уселась поближе к огню, вытянув хвост к теплу. Оказалось, что быть ящерицей имеет свои плюсы: тепло ощущалось гораздо острее и приятнее, словно я была одной большой солнечной батареей, впитывающей энергию.       — Ужинать будем? — спросил эльф, роясь в своем тощем мешке. Я вспомнила о своих трофеях. Мешок, который я нашла на берегу, все еще оттягивал мне плечо. Развязав узлы, я извлекла на свет божий тот самый загадочный круг сыра. В пляшущем свете костра он выглядел зловеще. Желтый, твердый, как гранит науки, и пахнущий так, словно в нем умерла, воскресла и снова умерла небольшая, но очень гордая мышь.       — Ого! — Ллерис присвистнул, его красные глаза округлились. — Это же эйдарский сыр! Выдержанный! Очень выдержанный!       — Я бы сказала, передержанный, — поморщилась я, отодвигая продукт подальше от носа, чтобы не слезились глаза. — Лет двести, не меньше. Им можно забивать гвозди, мостить дороги или использовать как противотанковую мину. Если кинуть его во врага, летальный исход гарантирован от черепно-мозговой травмы.       — Ты ничего не понимаешь в деликатесах, женщина, — обиделся бард, доставая кусок вяленого мяса, по жесткости напоминающего подошву сапога имперского легионера. — Но грызть его я не рискну. Мои зубы мне еще дороги, ими я улыбаюсь поклонницам, когда они не кидают в меня овощами. Мы жевали вяленое мясо, запивая его теплой водой из бурдюка, и смотрели на огонь. Тишина леса обволакивала, успокаивала. Где-то ухал филин, трещали сверчки. Казалось, что весь этот бред с попаданчеством, воровством и хвостами — просто дурной, затянувшийся сон. Сейчас я проснусь в своей квартире, выключу будильник, прокляну понедельник и пойду варить кофе... И тут реальность решила, что с нас хватит покоя.       Воздух вдруг изменился. Он стал густым, вязким и приторно-сладким, как патока. Запахло не лесом, хвоей и дымом, а чем-то совершенно неуместным: озоном после грозы, плавленым сыром и... кажется, дорогим мужским парфюмом. Пламя костра, еще секунду назад весело трещавшее, сменило цвет с уютного оранжевого на ядовито-фиолетовый. Искры, взлетая вверх, превращались в крошечных светящихся бабочек, которые тут же лопались с тихим, мелодичным звоном, похожим на смех сумасшедшего колокольчика.       — Ллерис, — прошептала я, чувствуя, как гребень на затылке встает дыбом, а чешуя начинает мелко вибрировать. — Ты чего-то подсыпал в костер? Или это мясо было с галлюциногенным сюрпризом? Эльф не ответил. Он сидел, вытаращив глаза, и его челюсть медленно, но верно стремилась к земле, рискуя вывихнуться. Цвет его лица сменился с серого на оттенок «белый лист офисной бумаги формата А4».       Я медленно, преодолевая сопротивление загустевшего воздуха, обернулась. На поваленном бревне, где секунду назад никого не было и быть не могло, сидел мужчина. И выглядел он, мягко говоря, не по-лесному. Никаких лохмотьев отшельника, никакой седой бороды до колен. На нем был безупречный, хоть и вопиюще кричащий костюм: камзол цвета бешеной фуксии (или это пурпур?), сложного кроя, с оранжевыми вставками, от которых рябило в глазах. На вид ему было лет сорок, может, чуть больше. Лицо гладкое, ухоженное, с аккуратной, стильной бородкой, словно он только что вышел из элитного барбершопа в центре столицы. Но главное — глаза. У него не было зрачков. Совсем. Два белых, пустых бельма, которые смотрели на меня и, казалось, видели не только мою зеленую чешую, но и ипотечный договор, оставшийся в другом мире.       — Дивная ночка, не правда ли? — произнес он голосом, в котором звучали нотки светской беседы и скрежет металла по стеклу. — Как раз подходит для того, чтобы выпить чаю с рыбными палочками! Или вырвать кому-нибудь кишечник и попрыгать через него, как через скакалку. Варианты, варианты! Столько возможностей, и так мало времени до чаепития! Я моргнула. Гость не исчез. Он широко улыбнулся, сверкнув идеальными зубами, и эта улыбка была острее бритвы.       — Вы... вы кто? — выдавила я, чувствуя, как моя внутренняя Ира падает в глубокий обморок, а внешняя Сайла-Джей пытается нащупать в мешке отмычку, чтобы использовать ее как оружие (глупая, безнадежная затея, знаю, но инстинкты — страшная сила). Незнакомец легко вскочил на ноги, опираясь на изящную трость с набалдашником в виде какой-то жуткой морды.       — Кто я? Какой восхитительный, какой свежий вопрос! — воскликнул он, театрально прижав руку к груди. — Я тот, кто был там, а стал здесь! Я тот, кто однажды спас мир, а потом решил, что быть безумным гораздо веселее, чем быть героем Кватча! Скука — это для смертных! Я Шеогорат, Принц Безумия, Владыка Дрожащих Островов, повелитель сыра и почетный член клуба любителей вязания крючком из кишок даэдротов! Ллерис издал звук, похожий на писк сдувающегося воздушного шарика, закатил глаза так, что остались одни белки, и с глухим стуком рухнул в траву. Слабак. Нервная система барда не выдержала встречи с иконой стиля и хаоса.       — О, твой друг решил вздремнуть? — Шеогорат небрежно ткнул тростью в сторону лежащего эльфа. — Скучно! Смертные так любят терять сознание в самые интересные моменты. Никакой выдержки. Не то что в старые добрые времена в Имперском Городе! Там люди умели сходить с ума с огоньком! Он вдруг оказался прямо передо мной. Я даже не заметила, как он переместился. Просто моргнула — и вот его лицо в сантиметре от моей морды. Я чувствовала запах его дыхания — оно пахло клубникой, озоном и немного кровью. Его белые глаза буравили меня насквозь, разбирая на атомы.       — А ты, моя дорогая... — он прищурился, разглядывая меня, как энтомолог разглядывает редкого жука. — Ты ведь не местная, верно? Ты пахнешь не Скайримом. Ты пахнешь... офисом! Пылью, гудящим системным блоком, пластиковыми стаканчиками и невкусным кофе из автомата! О, я помню этот запах! Или не помню? Память — такая странная штука, как дырявый карман: кладешь золотой септим, а достаешь дохлую крысу. Сюрприз! У меня перехватило дыхание. Он знал. Этот стильный псих в странном костюме знал всё!       — Я... я Сайла-Джей, — пролепетала я, пытаясь придерживаться легенды, хотя понимала, что это бессмысленно, как попытка спрятаться от дождя под дуршлагом.       — Сайла-шмайла! — фыркнул Шеогорат, изящным движением поправляя кружевные манжеты. — Не пытайся обмануть дядюшку Шео! Я вижу тебя насквозь, Ира. Ирочка. Ириска! Менеджер среднего звена, повелительница сводных таблиц и гроза кулеров! Он произнес мое имя с таким наслаждением, словно пробовал изысканный десерт, перекатывая звуки на языке.       — Как вам здесь нравится? — продолжил он светским тоном, словно мы встретились на фуршете, а не в темном лесу. — Хвост не жмет? Чешуя не чешется? А этот интерфейс... о, простите, я ломаю четвертую стену? Ну ничего, модераторы починят, или мы заклеим дыру сыром! Я сидела, парализованная ужасом. Этот тип был страшнее любого монстра, дракона или бандита. Потому что в его человеческом, почти красивом лице, в этих пустых белых глазах сквозило такое концентрированное, абсолютное безумие, что от него веяло могильным холодом.       — Что вам нужно? — прошептала я, чувствуя, как дрожат мои колени (и хвост тоже мелко вибрирует, выдавая меня с потрохами).       — Мне? О, мне ничего не нужно! У меня все есть! — он развел руками, и в одной из них вдруг появился живой грязекраб в маленьком цилиндре и с моноклем. Краб щелкнул клешней, пискнул что-то вроде «Привет!» и исчез в облаке розового дыма. — Хотя... постой-ка. Шеогорат склонил голову набок, его белесый взгляд, полный детского любопытства, упал на мой мешок.       — Это что, сыр? — его голос дрогнул от искреннего, глубокого волнения. Он протянул руку с длинными, ухоженными пальцами, и круг каменного эйдарского сыра вылетел из мешка сам собой, плюхнувшись ему в ладонь.       — О! Великолепно! Восхитительно! — Принц Безумия поднес вонючий круг к носу и вдохнул аромат так, словно это были лучшие духи Парижа. — Аромат старых портянок, отчаяния и вечности! Это именно то, чего мне не хватало! Хаскилл вечно забывает купить нормальный сыр, приносит только какую-то свежую плесень без характера! А здесь... здесь чувствуется драма!       — Забирайте, — быстро сказала я. — Дарю. Безвозмездно. То есть даром.       — Какая щедрость! — просиял Шеогорат, и на мгновение он показался почти нормальным, если не считать глаз. — Ты мне нравишься, Ира-Сайла. Ты забавная. Внутри тебя паника бегает по кругу, кричит и бьется головой о стенки черепа, а снаружи — морда кирпичом. Это талант! Я буду за тобой приглядывать. Может быть. Если не отвлекусь. Он подмигнул мне своим жутким белым глазом, и от этого жеста у меня внутри все похолодело.       — Ну, бывай! Не скучай! И помни: если вдруг услышишь голоса в голове — передавай им привет от меня! Скажи, что Шео придет на чай в следующий четверг, если четверг не наступит раньше пятницы!       — Постойте! — крикнула я, сама не зная зачем. — А зачем я здесь? Что мне делать? Шеогорат, уже начавший растворяться в воздухе, словно чеширский кот, задержался.       — Делать? Ха! Живи! Воруй! Танцуй! Взламывай замки и сердца! Сюжет — это для скучных людей, моя дорогая! Импровизируй! Иди в Рифтен, найди того парня, "О". Или не ищи. Может, "О" — это Огурец? Или Ошибка? Или Огромный Огненный Оцелот? Кто знает! Даже я не знаю! Веселись, ящерка!       С громким хлопком, похожим на звук лопнувшей шины, он исчез. Сыр исчез вместе с ним. На поляну снова опустилась тишина. Обычная, лесная тишина. Огонь костра снова стал оранжевым. Запах клубники и безумия выветрился, уступив место аромату хвои. Я сидела, уставившись в пустоту, и чувствовала, как по спине стекает холодный пот. Это было... это было слишком. Сценаристы моей жизни явно употребляют что-то очень забористое. Рядом зашевелился Ллерис. Он застонал, схватился за голову и сел, моргая красными глазами.       — Ох, матушка Азура... — простонал он. — Мне приснился кошмар. Будто сюда пришел Безумный Бог, наряженный как столичный франт, и украл наш ужин.       — Это был не сон, Ллерис, — мрачно сказала я, подкидывая ветку в костер. — И ужин он действительно украл. Скажи спасибо, что не наши души. Или твою лютню. Данмер побледнел еще сильнее, если это было вообще возможно для темнокожего эльфа.       — Ты... ты говорила с Шеогоратом и осталась в здравом уме? — просипел он. — Кто ты такая, женщина? Или ящерица?       — Я менеджер, Ллерис, — устало ответила я, укладываясь на землю и сворачиваясь калачиком. Хвост привычно лег рядом, как верная собака. — Я пережила пять реорганизаций, три слияния компаний, дедлайны в конце года и одного начальника-самодура, который заставлял нас петь гимн фирмы каждое утро понедельника. Поверь мне, после этого твой Безумный Бог — просто милый эксцентричный дядечка с хорошим вкусом в одежде.       — Спи давай, — буркнула я, закрывая глаза. — Завтра Рифтен. И если там не окажется нормального кофе, я лично устрою этому миру апокалипсис. И Шеогорат мне в этом поможет. Ллерис замолчал, видимо, переваривая информацию и решив, что спорить с сумасшедшей ящерицей себе дороже. А я провалилась в сон, надеясь, что хотя бы там не будет безумных богов и сыра с характером. Но надежда, как известно, умирает последней. Обычно сразу после здравого смысла.