Часть 4

      В себя Мизуки приходил несколько раз по дороге, первый раз — из-за тряски, он так и не понял, кто его бренную тушку таскал на себе, уж не до того было, ещё несколько раз — от боли.       Но окончательно очнулся уже в Конохе, в общей палате. Тогда же узнал, что был ранен и отравлен и выжил только потому, что сокомандники успели вовремя примчать его в больницу.       Иронию он оценил и вот уже который час пялился в потолок со сложным выражением лица, которое то перетекало в недовольство и гнев, то опускалось в вину и благодарность. Он даже понять не мог, почему именно его мучила моральная дилемма, если сокомандника из другой группы прикончил не он сам, а прошлый Мизуки.       Оправдание не помогло. На душе было тяжело, сожаление тыкало и тыкало сердце острыми иглами, пока не стало совсем невыносимо терпеть их уколы и, прикрыв лицо тонким одеялом, Мизуки сдался и расплакался.       Не его руки душили мальчишку, оказавшегося в точно такой же ситуации, что и он сейчас, не его сошедший с ума разум подтолкнул избавиться от раненого товарища, насмотревшись на участь близкого родственника. Не его.       Но именно ему было стыдно, ему было горько и больно. Потому что может это и не он сделал и может он так никогда и на за что бы не поступил, но разве не он махнул на этот поступок, как на нечто незначительное? Не он? Он.       Поэтому так выворачивало душу наизнанку. Измучив самого себя, Мизуки так и потерял сознание. Ну или заснул, будто разница была. Но даже во сне ему продолжалось видеться синеющее лицо молодого мальчишки, капилляры лопались и лопались, пока из глаз не начала течь кровь.       Мизуки сел, еле проглотив крик ужаса, вся спина оказалась взмокшей, руки била дрожь. Хотелось выскочить из больницы, чтобы не видеть белых стен на фоне которых собственные пороки словно сильнее подсвечивались. Может быть поэтому шиноби так рвались сбежать, стоило им только очнуться. Светлое пространство давило на нервы, давало мыслям чрезмерно зацикливаться, а травмам вариться в собственном соку.       И как раз в тот момент, когда ему ничего так страстно не хотелось, как зарыться в землю и больше никогда не видеть Божий свет, кто-то постучал в дверь.       Мизуки с отвращением повёл плечами. — Входите, — голос вопреки ожиданиям, был не охрипшим и не грубым, просто слабым и усталым. — Мизуки!       Хуже посетителя было трудно представить. Почему именно он… — Ты чуть не умер! — громкий от беспокойства голос Ируки зазвенел прямо в мозгу.       Мизуки поморщился, теперь уже из-за слов не-друга, которые будто снова ткнули носом в лужу, напоминая, что бы с ним было, если бы…       Чуунин, не обращаяя внимания на его лицо, тут же прошел дальше в палату и уселся совсем рядом на стуле, продолжая причитать, что он должен поблагодарить своих сокомандников и Ками заодно, потому что шансы выжить у него были прямо-таки не радужные.       У Мизуки руки сами собой в кулаки сложились и он начал размеренно дышать, в попытке успокоиться. Вот как так получалось, что Ирука непременно подбирал именно те слова, которые почти гарантированно могли довести его до ручки? Чудеса, не иначе. Или может карма, вдруг издевательски подкинуло подсознание.       Покончив с нотациями, которые он пропустил мимо ушей, Ирука вдруг опустил на колени Мизуки сумку с контейнерами. — Ты же ещё не ел? — спросил он. — Нет, — желудок выбрал момент, чтобы громко заурчать от голода. Он заинтересованно выпрямился: — А что ты принёс?       Ирука с гордостью открыл крышку первого контейнера. Мизуки тут же отшатнулся, прикрыв нос. — Ками, Ирука, я тебя иногда так ненавижу, — прогундел он с отвращением, брезгливо пытаясь отодвинуться от контейнера.       Умино, тому самому, который добрый, милый и вообще няшка-стесняшка, хватило совести, — или скорее не хватило, потому что он прекрасно знал о том, как Мизуки ненавидит эту мучную хрень, — рассмеяться.       Мизуки бы выставил его за дверь вместе с этим раменом его сраным, от одного вида и запаха которого блевать тянуло, но не стал. В присутствии этого идиота дурные мысли и настроение как-то улетучились и сдохнуть в ближайшей канаве больше не хотелось.       Рамен он все-таки съел, хоть и периодически морщился и грозился вылить его на голову не-друга, пустившегося в рассказ о своих преподавательских буднях.       Должность работника академии с каждой миссией становилась всё привлекательнее и привлекательнее…