Последняя правда .

Утро было удивительно тихим. В номере витал тёплый аромат кофе и свежей выпечки, а солнечные лучи медленно разливались по полу, по краю кровати, по рубашке, сползающей с плеча Мэдди. Она стояла босиком у столика, разливая кофе по чашкам, когда услышала негромкий стук в дверь. — Я открою, — кивнула она Кевину, не дожидаясь ответа. Подойдя к двери, Мэдди на секунду замерла — всё-таки кто мог прийти так рано? Щёлкнула замочная цепочка, и она приоткрыла дверь. На пороге стоял Нил. Он выглядел неожиданно свежо: в тёмной куртке, с чашкой на вынос в руке, и с удивлённым выражением лица. Мэдди — в рубашке Кевина, растрёпанная и улыбающаяся — явно его озадачила. — Утро, — с лёгкой насмешкой сказал он. Она усмехнулась и, не сказав ни слова, шагнула к нему и обняла. Нил, сначала немного растерянный, через пару секунд обнял в ответ — крепко, по-настоящему. Он прижал подбородок к её виску и тихо выдохнул: — Я рад тебя видеть, Мэд. — Я тоже, — прошептала она. — Больше, чем ты думаешь. Когда она отстранилась и впустила его внутрь, Кевин уже встал из-за стола. В его взгляде было то самое спокойное ожидание, когда всё понятно без слов. Нил осмотрел комнату, приметил завтрак, рубашку на Мэдди, лёгкий беспорядок в постели. И, наконец, только улыбнулся. — У вас, похоже, отличное утро, — заметил он. — Самое обычное, — буркнул Кевин, но уголки его рта дрогнули. Мэдди вернулась к столу, сев на край кресла. Она взяла чашку, но вместо того, чтобы пить, просто сжала её в ладонях. Нил подошёл ближе, кивнул Кевину, а потом сел напротив неё. — Я, правда, рад тебя видеть такой. Спокойной. Живой. Счастливой. После всего. — Это не навсегда, — честно ответила она. — Но хотя бы на пару часов. — Ты заслужила это, — твёрдо сказал он. — Даже если только на утро. Он снова протянул руку — и сжал её пальцы. Не как любовник, а как семья. Она ответила с тем же теплом. Кевин наблюдал за ними, молча, но в его глазах мелькнуло что-то — одобрение. Может быть, даже признание: Мэдди нужна не только ему. *** Когда Мэдди пересекла порог клиники, ей показалось, будто стены сжались. Будто здание само знало, кто вернулся. Воздух был всё такой же — прохладный, глухой, с привкусом антисептиков. Только теперь он не обжигал ей лёгкие, а будто напоминал: ты дома. Не в доме, где тебя ждут. А в доме, который ты должна победить. Палата была пуста, стерильно вычищена, кровать ровно заправлена. Мэдди стояла у двери, сжимая лямку рюкзака, пока не услышала шаги. — Мэддисон? — голос доктора Андерсона был удивлённо-осторожным. Он вышел из соседнего кабинета и вдруг замер, увидев её. — Мы не ожидали… тебя так скоро. И уж точно не с этим результатом. — С каким…? — спросила она, будто не до конца понимала, о чём он. Доктор сделал шаг к ней, держа в руках файл, и махнул рукой, приглашая пройти в кабинет. Она села на привычный кожаный диван — тот самый, на котором в прошлый раз плакала от бессилия. Сейчас внутри было другое чувство. — Мы взвесили тебя. И пересчитали всё несколько раз, — он говорил сдержанно, но губы дрогнули от удивления. — За четыре дня — почти килограмм. — Почти. — повторила Мэдди, спокойно, но взгляд всё равно был напряжённым. Словно она сама себе не верила. В кабинет зашёл Стюарт, с кружкой кофе и лёгкой тенью улыбки на лице. Он встал у стены, переглянувшись с доктором. — Удивлены? — спросил он тихо. — А вы ведь так уговаривали её остаться. Не выпускать. Держать в стенах, как птицу с переломанным крылом. Доктор взглянул на него с недовольством, но без злобы. — Мы действовали по протоколу. Учитывая её историю… — Историю, — усмехнулся Стюарт. — Но не её настоящее. — Что ты сделала, Мэддисон? — спросила медсестра с тёплой улыбкой, подходя ближе.  — Мы не видели тебя такой с… того самого месяца. Что изменилось? Мэдди вздохнула и слегка повела плечами, будто пыталась стряхнуть с себя остатки тревоги. Она вспомнила, как Джереми забрал у неё помаду . Как Кевин смотрел на неё, будто она всё ещё была сильной. Как Нил обнял её у двери. Как впервые за долгое время она заснула в чужих объятиях — и проснулась с ощущением, что не хочет исчезать. — Я просто. — Мэдди подняла на них взгляд. — Позволила себе быть. Хоть немного. Хоть на одну ночь. Стюарт медленно кивнул. А доктор, почти невольно, откинулся на спинку кресла, будто устал бороться. — Может, это не часть терапии, — добавила она. — Может, это что-то вне схем и меню. Но я поняла: если я и дальше буду тонуть в вине, страхе и долге, то просто не останется тела, которое можно будет спасать. — Удивительный прогресс. — наконец признал врач. — Я… рад. Когда они вышли из кабинета, персонал — медсёстры, младшие врачи — поздравляли её сдержанно, но искренне. Никто не хлопал. Никто не кричал. Но все смотрели на неё как на ту, кто вдруг пошёл против своих собственных демонов — и отвоевал крошечный кусочек тела обратно. В палате, оставшись наедине с тишиной, Мэдди достала телефон и открыла последнее сообщение от Кевина. Простое: «Позвони, когда доберёшься. Жду». Она набрала номер. Пальцы дрожали чуть-чуть — не от слабости, а от внутреннего волнения. — Алло? — голос Кевина был чуть хриплым, будто он только что проснулся. — Я… уже в клинике. — Ну? — в его голосе было затаённое беспокойство. — Я набрала почти килограмм. За пару дней. Молчание. Длинное. Тёплое. — Мэдди… — голос у него сорвался. — Я даже не знаю, что сказать. — Просто скажи, что гордишься мной. — Горжусь. До чёрта. Я знал, что ты можешь. Просто… боялся, что ты уже не хочешь. — А я… — она вздохнула. — Кажется, начала хотеть. — Осторожно, а то ещё начнёшь хотеть жить. Мэдди улыбнулась, и вдруг поняла — впервые за очень долгое время — что у неё получилось: не только выжить, но и приоткрыть дверь к возвращению. Может, медленно. Может, болезненно. Но — по-настоящему. Когда гудки оборвались, и экран телефона погас, тишина снова обняла палату. Только теперь она не казалась давящей. Она была как тёплое одеяло — не скованная, а принимающая. Мэдди села на край кровати, положив телефон на подушку, и какое-то время просто смотрела в окно. За стеклом всё шло своим чередом — ветер раскачивал верхушки деревьев, вдалеке хлопала дверь машины, кто-то рассмеялся. Жизнь. Она потянулась к своему блокноту — тот, что Стюарт однажды положил ей в рюкзак, сказав: "Не пиши красиво. Просто пиши правду." Обложка была чуть потрёпанной, бумага — шершавой. И в этом было что-то правильное, земное. Мэдди открыла чистую страницу и, немного поколебавшись, начала писать: «Сегодня я не чувствовала вины за то, что осталась в живых. Это звучит странно. Будто признание в эгоизме. Но я проснулась и не хотела исчезнуть. Не проснулась ради кого-то. Не из чувства долга. Я просто проснулась… и осталась. Эндрю когда-то сказал мне, что я хороший ребёнок, с которым случилось много плохого. Тогда я не поверила. Сегодня я впервые подумала: может быть, он был прав. И если это правда — тогда я заслуживаю ещё хотя бы один шанс. Хотя бы ещё один день без ненависти к себе». Рука замерла, и в груди что-то болезненно сжалось. Но не от страха — от облегчения. От того, что это было впервые не написано для кого-то. Не как отчёт врачу. Не как оправдание для близких. А как честность с самой собой. Она откинулась на подушку, крепко прижав к груди тетрадь, и прошептала в темноту: — Я есть. Пока что — просто есть. И этого было достаточно.  Мэдди застыла, упираясь рукой в ручку. Она не знала, как сказать «прощай» человеку, который называл её не просто «игроком», а «своей». — Мэдди… — начал Нил тихо, шагнув ближе. — Ты уезжаешь? Она кивнула, подбирая слова: — Да. Мне нужно вернуться в клинику. Продолжить лечение. Нил опустил взгляд на её чемодан, потом снова посмотрел в её глаза: — Я… рад, что ты вернёшься сильнее. Но… — он запнулся, как будто искал что-то нужное. — Ты всегда была для меня больше, чем просто напарница. Мэдди вздохнула — сначала тяжело, потом чуть легче: — Я тоже… рада, что встретила тебя. Он сделал шаг и осторожно коснулся её плеча. В его голосе дрогнула нотка, которую она не слышала никогда: — Спасибо, что осталась моей сестрёнкой, даже когда я попал к «Лисам». Мэдди вскрикнула про себя — «сестрёнкой»! Он никогда так не называл. Сердце забилось сильнее. — Нил… — прошептала она. — Я… — Увидимся, — сказал он мягко. — Жду твоего возвращения. Она с трудом сдержала улыбку и чуть кивнула: — Я рада, что у меня есть ты. Нил осторожно обнял её, словно боясь раздавить, а потом опустил руку к её голове и лёгкими движениями трепал её по волосам, аккуратно, почти бережно, убирая выбившиеся пряди с её лба. Мэдди закрыла глаза, прижавшись щекой к его груди. В этот момент она почувствовала не только тепло плеча, но и ту самую детскую защищённость, которую давно потеряла. — Береги себя там, — прошептал Нил. — Обязательно, — ответила она, отрываясь от объятия. Он ещё раз прижал её к себе и отпустил, но рука осталась на её плече на секунду дольше. — Увидимся очень скоро, сестрёнка, — улыбнулся он, и в этой улыбке было всё: и братская гордость, и нежная забота, и обещание быть рядом. Мэдди вышла из коридора, а Нил остался в полутени, ласково проводя пальцами по её отпущенному локону, словно запоминая этот миг навсегда. *** Кевин стоял у окна в здании кампуса, ожидая начала собрания тренерского штаба, когда услышал позади знакомый голос: — Ты знаешь, ты выглядел на церемонии как модель. Прямо с обложки «GQ». Он обернулся — Элисон. В неизменной короткой юбке и с чашкой кофе в руках, как будто только она могла позволить себе влиться в любой момент с таким уровнем сарказма и уверенности. — Приятно, что ты до сих пор следишь за модными показами, — сухо отозвался он, но уголок его губ дёрнулся.  — Следить за модой? Ты шутишь? Все о вас говорили. Мэдди в этом платье... — она выразительно подула на горячий кофе и покачала головой. — Вы смотрелись чертовски сексуально. Телекамеры буквально липли к вам. Кевин молчал. Он знал, что Элисон редко раздаёт комплименты просто так. Она сощурилась, глядя на него: — Признайся, тебе ведь понравилось. Это было не просто очередное появление на публике. Это выглядело… настоящим. — Это и было настоящим, — просто ответил он. Элисон подняла бровь: — Ух ты. Ты говоришь об эмоциях? Кто-то проверьте мне пульс. Кевин Дэй признал чувства на публике. — Заткнись, — тихо сказал он, но без злобы. Скорее, как человек, у которого внезапно стало слишком много в груди. — Я просто… рад, что она была рядом. — Это видно, — мягко сказала Элисон, уже не колко. — Вы выглядели не просто как красивая пара. Вы выглядели как команда. Как союз. И всем, кто когда-то сомневался — ты только что ответил без слов. Он опустил взгляд, чувствуя в себе странное тепло. — Она держит меня на плаву. Даже когда я думаю, что тону. Элисон ничего не сказала. Только слегка кивнула и коснулась его плеча на прощание. — Тогда держись за неё. Пока не поздно. *** Поздний вечер. Кевин сидел в своей комнате, закинув одну ногу на другую, будто бы углублённый в просмотр аналитики последних игр. Но глаза скользили по экрану пусто — мысли были где-то далеко. Перед ним всплывала она. Мэдди. В том самом образе, что уже врезался в его память как проклятие — или благословение.  Короткие чёрные шорты, строгий пиджак, прозрачные колготки, туфли на высоком каблуке. Вся — изысканная и дерзкая, словно воплощение утончённого вызова. И всё — от YSL. Даже запах её духов был как удар — терпкий, дорогой, узнаваемый. А ещё — низкий небрежный пучок с несколькими выбившимися прядями, которые она так рассеянно закручивала за ухо, когда нервничала. Он помнил, как у него пересохло во рту. Словно по наитию, Кевин сжал подлокотник кресла. Сердце глухо ударило в груди, и на миг ему стало тесно в собственном теле. То, как она тогда вошла в зал — уверенная, сдержанная, будто бы не знала, как сильно влияет. А он знал. Чувствовал. Каждым нервом, каждой клеткой. Взгляд, осанка, линия шеи… Она не кричала о себе — она властвовала тишиной. И он, Кевин Дэй, привыкший к самоконтролю, вдруг ощутил это безошибочное, острое возбуждение. Не грубое, не хищное — почти болезненно уважительное. Почти благоговейное. Он провёл рукой по лицу, как будто мог стереть воспоминание. Но оно только прижалось крепче, засело под кожей. — Чёрт, Мэдди, — выдохнул он себе под нос, устремив взгляд в окно, словно там, в темноте, могла быть она. *** Жан открыл дверцу шкафа в её палате, чтобы аккуратно положить принесённый свитер. Он задержался взглядом на аккуратно сложенной стопке кофт. Всё выглядело чересчур… ровным. Он потянулся, чтобы поправить один из рукавов — и почувствовал что-то странное. Ткань оказалась неожиданно тяжёлой. Жан нахмурился. Он осторожно развернул кофту — и под ней оказались небольшие мешочки, плотно обмотанные пластырем и лентой. Металлические. От одного пахло лавандой. Он взвесил в ладони — тяжёлый, как гиря. Грузы. Он выпрямился медленно, как будто поднимался из глубины, и сжал один из мешочков в руке. Лёгкий звон металла ударил по тишине палаты, как выстрел. — Что ты делаешь… — выдохнул он, почти не веря. Его голос дрожал. В этот момент за его спиной щёлкнула дверь. — Жан? — Мэдди остановилась на пороге, в руках бутылка с водой, волосы сбились в тонкий беспорядочный хвост. Он не обернулся сразу. — Это что? — его голос был тихим, как перед штормом. — Что ты держишь? — она сделала шаг вперёд. Голос дрогнул. — Не притворяйся, — резко. Он повернулся. В его руке — мешочек. — Это ты прятала. Ты… — Это не то, что ты думаешь, — перебила она, резко, слишком быстро. — А что тогда? Утяжелители? Для йоги? Или ты надеялась, что я просто поверю, что ты таскаешь с собой мешки с железом потому что тебе… скучно? — Я просто… — она сглотнула, —Жан ,ты неправильно всё понял. Мне подложила ,точнее нет ! Девочка после общей терапии отдала мне их ,но я не использовала их никогда ! Жан ,я же становлюсь здоровее , ты же знаешь. — И поэтому врёшь? — он подошёл ближе. — Это всё? Ты снова выбираешь болезнь, Мэдди? — Нет! Жан ,я сказала правду !  — Ты знаешь, как это — смотреть на цифры и бояться их? Каждый раз, когда прибавляется хоть грамм — внутри всё орёт, как будто меня кто-то режет. Но я никогда ничего не подкладывала! Ты должен мне поверить.  — Вот почему ты так резко набрала тот килограмм! — Нет же ! Я была с Кевином ,позвони ему ,спросишь? Жан вздрогнул. Он опустил мешочек на стол. Медленно. Осторожно. Как будто это была бомба. — А ты знаешь, каково — держать тебя за руку и не быть уверенным, доживёшь ли ты до завтра? Мэдди молчала. Потом покачала головой: — Жан… — Это ведь не только ты, Мэд. Ты не одна. Здесь, со мной, с врачами. Мы боремся за тебя. А ты — воюешь против нас. —Почему ты мне не веришь? — крикнула она. Голос сорвался. — Вес — это единственное, что я могу контролировать. Это... тихий способ хоть что-то чувствовать. Но я даже это оставила ! Потому что Кевин сказал !  Он сделал шаг к ней и не сказал ничего. Просто открыл ладонь. В ней лежал один из грузов. — Тогда держи. Если это правда ,то тебе не составит труда избавиться от него. Но ты смотришь мне в глаза, когда врёшь. И несёшь ответственность. Мэдди опустилась на кровать. Села, сжав пальцы в коленях. Она тряслась. — Я никогда тебе не врала ,почему ты не можешь поверить ,что я говорю правду ?  — Я поверю ,когда увижу сам твоё взвешивание утром и на следующий день.  Разговор с Жаном только что закончился — нет, не разговор, а ссора. Он был мрачен, подозрителен, холоден, и его слова всё ещё грохотали в голове. — Грузики? Правда, Мэдди? — с усмешкой спросил он. — Ты серьёзно думаешь, что я в это поверю? Зачем притворяться перед врачами, если ты не хочешь лечиться? — Это не так… — пыталась сказать она, голос дрожал, но Жан её перебил. — Ты всегда играешь на жалости. Ты обманываешь их, и, похоже, даже не видишь, как далеко зашла. Ты просто хочешь внимания. И теперь — это снова игра? Он ушёл, хлопнув дверью. Как только шаги Жана стихли в коридоре, мир вокруг Мэдди начал рассыпаться. Комната поплыла, воздух стал густым, как вода, и каждый вдох причинял боль. Грудь сжалась, пальцы судорожно вцепились в подоконник. Её сердце, уже ослабленное болезнью, начало биться неритмично, как испуганная птица, запертая в клетке. Мэдди слышала только гул крови в ушах, как будто всё внутри неё вопило, требуя кислорода. Он не поверил… он думает, что я лгу… — Нет… нет… — прошептала она, сжимая руками виски, — я не хочу снова… снова туда… Грудь пронзила резкая боль. Паника подступила горлом. Дыхание сбилось — вдох, выдох, вдох… не получалось. Она упала на пол, руки дрожали, ногти впивались в кожу. Голова раскалывалась. Перед глазами плыли тени, стены казались сужающимися. — Помогите… — прошептала она сквозь слёзы. — Пожалуйста… Дверь распахнулась. Медсестра, увидев её на полу, моментально бросилась к ней. — Мэдди! Глубже дышим, слышишь? Смотри на меня! — строгий, но спокойный голос, тёплые руки на плечах. — Он… он не поверил… — захлёбываясь, прошептала она, — я не лгу… не лгу… — Тсс… ты в безопасности, слышишь? Мы рядом. Смотри на меня. Один вдох… выдох… Медбрат уже прибегал с оксигеном.  Кислородная маска. Капельница.  Поддержка. Мэдди вся дрожала, губы посинели, а сердце всё ещё било тревожный ритм. — У неё тахикардия на фоне панической атаки и сердечной слабости, — произнёс врач. — Её сердце может не выдержать ещё одну такую вспышку. Позже, уже под наблюдением, лежа в палате с закутанным телом и тишиной, обволакивающей всё вокруг, Мэдди смотрела в потолок, не моргая. Я боролась. Я правда боролась. Почему он не увидел?.. И в этом молчании, между болью в груди и темнотой за окнами, Мэдди вдруг почувствовала, что именно сейчас — хуже всего. Не от болезни, не от физической слабости… а от того, что её снова сочли обманщицей. Даже тот, кто должен был быть рядом. Когда Кевину позвонили из клиники, он уже знал — это не просто проверка, не рутинный отчёт. Голос на том конце был взволнованным, и прозвучавшее: — «У неё был тяжёлый эпизод. Мы не можем гарантировать стабильность без стационара, но она требует только одного человека — вас», заставило его сорваться с места. Он прилетел, не думая. Как когда-то Нил. Как когда-то он сам — в те редкие моменты, когда не боялся чувств. Когда Кевин вошёл в палату, она лежала на спине, будто исчезающая. Щёки впалые, ресницы тяжело опущены. Белая простыня подчёркивала её хрупкость. Но, услышав его шаги, она приоткрыла глаза. — Ты… пришёл? — слабо. Её голос — словно бумага, слишком лёгкий, чтобы выдержать вес чувств. Он подошёл, опустился на край кровати и посмотрел на неё. Ни злости, ни укоров — только боль в глазах. — Я всегда прихожу, Мэд. Когда надо — я рядом. Она прикусила губу, и глаза увлажнились. — Он… Жан… сказал, что я играю. Что всё это — спектакль. Кевин не ответил сразу. Он протянул руку, положил на её ладонь. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми — якорь, когда весь мир её бросал. — Он просто не понимает. Но я — понимаю. Я вижу, сколько боли ты прячешь. Я больше не позволю тебе проходить это одной. Он посмотрел на врачей в коридоре — как хищник, защищающий свою территорию. — Я заберу её домой. Прямо сейчас. —Мистер Дэй, — вмешалась заведующая отделением. — Мы понимаем ваше волнение, но она в критическом состоянии. Её психоэмоциональное состояние нестабильно. Она слабее, чем кажется. Сердце не выдержит нового срыва. — Я справлюсь. — голос Мэдди дрожал, но был наполнен тихим упрямством. — Я хочу домой. К нему. Кевин кивнул. — Я обеспечу контроль, лекарства, питание. Я всё сделаю, только дайте ей уйти. Она больше не пациент. Она человек, который хочет жить. После короткого совещания, со множеством бумаг и недовольных взглядов, им всё же разрешили выписку под личную ответственность. Когда Кевин помогал ей натянуть пальто, она опёрлась на него и тихо сказала: — А если я снова сорвусь? Он взглянул на неё — серьёзно, без наигранной мягкости. — Тогда я снова тебя подниму. Сколько бы раз ни понадобилось. Они вышли из клиники под серым небом. Мэдди, слабая, но живая, держалась за его руку так крепко, как будто знала: теперь он — её единственный шанс. А Кевин, сжимая её пальцы, понимал: он выбрал. Он уже не прячется. Дом встретил их тишиной. Ни камер, ни вспышек, ни посторонних. Кевин осторожно придерживал Мэдди за талию, пока она снимала пальто, и взгляд его был прикован к ней. Он разглядывал её — молча, почти исподтишка, но каждый его взгляд был точным, цепким, как у человека, который считывает детали, боясь чего-то упустить. Он заметил: запястья всё ещё тонкие, но уже не казались ломкими до ужаса. Щёки чуть округлились. Линия ключиц стала менее острой. Он даже выдохнул — медленно, почти с облегчением. — Ты... хоть чуть-чуть, но всё же поправилась, — пробормотал он, будто самому себе. Мэдди застыла посреди коридора, глядя на него снизу вверх. Она выглядела такой хрупкой в своей вязаной кофте и мягких носках, что Кевин инстинктивно шагнул ближе. — Врачи сказали, что ты должна есть шесть раз в день, всё расписано по граммам, — он осторожно поднял белую папку с рекомендациями и махнул ею. — И таблетки. Трижды в день. Я всё уже отсортировал. — Прости… — вдруг сказала она, тихо, будто исповедуясь. — Прости, что снова это. Что я снова слабая. Что напрягаю тебя. Я… Он резко обернулся. — Нет. Нет, Мэдди, — он подошёл к ней, почти прижавшись лбом к её лбу. — Ты никогда не напрягаешь меня. Я хочу быть рядом. Хочу знать, что с тобой. Ты понимаешь? Она опустила глаза. — Мне просто страшно. Я боюсь, что сорвусь. Что всё вернётся. Кевин обнял её. Его ладони были широкими и тёплыми, с лёгкостью охватывали её плечи и спину. Он медленно погладил её по затылку, переплетая пальцы в её волосах. — А если и вернётся — я буду рядом. И мы снова справимся. Позже, когда она легла на кровать, свернувшись калачиком, Кевин сел рядом, опершись спиной о стену. Он читал список рекомендаций, а потом, незаметно для себя, отложил всё и просто смотрел на неё. Мэдди уснула неспокойно, но это уже был сон — без капельниц, без чужих голосов и холода больничных простыней. Он провёл пальцем по её щеке. — Всё будет, Мэд, — прошептал он. — Только живи. И не отпускай меня. Кевин проснулся внезапно, от ощущения, будто его кто-то невидимый дернул за сердце. Он сел в кровати, прислушиваясь. Тишина. Не было привычного лёгкого дыхания рядом, не было того тихого шуршания одеяла, которое он мог бы слышать даже в полусне. Он повернулся, взглянув на Мэдди. Она лежала на её привычном месте, но её лицо было бледным, как снег. Линии её тела были слишком ровными, слишком неподвижными. Он инстинктивно потянулся к ней, но что-то внутри, тёмное и предчувствующее, заставило его замереть. "Нет…" С каждой секундой страх нарастал. Он осторожно положил руку на её грудь, пытаясь почувствовать пульс. Пальцы скользили по её коже, но ничего. Он сдавил её руку, но она оставалась холодной, как лёд. Паника охватила его, но он всё равно продолжал проверять — не веря в то, что происходило, что он видел. "Мэдди… Мэдди, проснись." Он тряс её, пытаясь вернуть её, но её тело было слишком тяжёлым, неподвижным. Он в панике положил её на спину, положил ладонь на грудь и начал проводить сердечно-лёгочную реанимацию, делая всё, что мог, но это не помогало. Всё, что он ощущал — пустота. Медленно, словно всё происходящее было не с ним, а с кем-то чужим, он вдруг осознал, что её больше нет. Тело его перестало слушаться. В его голове прокатился вихрь безумных мыслей, но они не могли остановить этот момент, не могли вернуть её. Он рухнул рядом с ней, не в силах в это поверить. Он пытался шептать её имя, звать её, как будто это могло всё изменить, но она уже не отвечала. Всё, что оставалось, — это пустота, болезненная тишина и тяжесть, сжимающая его грудь. Кевин опустил голову на её грудь, ощущая, как её тело холодеет. "Это не может быть правдой…" — повторял он про себя, снова и снова, как мантру. Но это была правда. Она ушла. И с каждым вдохом он чувствовал, как его собственное дыхание становилось всё труднее.