Голубой

Под её босыми ногами цветочным ковром расстилалась изумрудно-зелёная, мокрая после дождя трава. Робкими и влажными прикосновениями мятлик щекотал её лодыжки. Голубое, без единого облачка, небо высоко простиралось над головой. Солнце согревало плечи и спину неопаляющим теплом. Было удивительно легко и спокойно. Медленно шагая к искрящейся до горизонта водной глади, она упиралась взглядом в радугу, что поднималась над бескрайним озером, словно мост в иное измерение. Она не знала, что ждёт её впереди, но чувствовала всем своим естеством, что уже достигла предела. Пришло её время перебраться на другой берег. Он беззвучно прошёл мимо, едва коснувшись белоснежными одеяниями её нагого плеча. За его спиной были сложены огромные ангельские крылья. Грудь закрыла золочёная кираса, а голова была затянута плотной белой тканью, как на полотнах Рене Магритта. Размеренным шагом он ступил на цветную радугу. Полосы цвета вздрогнули под его ногами, но сам невесомый радужный мост оказался на удивление прочен. Её охватили благоговение и трепет. Сделав несколько шагов, ангел обернулся и протянул ей руку. На тыльной стороне его ладони была маленькая рыжая родинка. Она поняла: её мучительная вечность подошла к концу, и теперь она сбросит бренность безысходного бытия и обретёт долгожданный покой. Она протянула руку, готовая вот-вот коснуться его ладони… — Привет, мама, — из сна её вырвал звонкий девичий голос. Молодая блондинка поставила пионы в вазу на её прикроватной тумбочке. Приятный цветочный запах принялся расползаться по комнате, заполняя собой пространство и мысли. — Я должна что-то тебе сказать, но я не знаю, что, — разведя руками, блондинка присела на край её постели. — У Юры это так здорово получается — он тараторит с тобой без умолку, но я так не могу. Не могу и всё. В этом есть какая-то неискренность, какое-то притворство, что ли. Что я должна тебе сказать? Что соседи напротив продали квартиру и съехали? Тебе всё равно — ты их не помнишь. Рассказать, как я закрыла сессию? Да ты через раз вспоминаешь, кто я вообще такая, — она обречённо выдохнула. — Я не знаю, как Юра это делает. С одной стороны он всё понимает, а с другой делает вид, что ты до сих пор наша мама. Ему как-то удаётся нащупать эту грань, а я не могу… — с комом в горле заключила девушка. Глядя на неё, женщина никак не могла взять в толк, о чём она говорит. Кто она вообще такая? Что ей от неё нужно? — Знаешь, меня все убеждали, что я очень похожа на отца. Я не виню. Все хотели видеть во мне его отражение. Хотели думать, что он ушёл не совсем, что какая-то его часть до сих пор с нами, но мне всегда казалось, что между мной и тобой гораздо больше общего. И не только внешне, а вообще, во всем… — продолжала говорить незнакомка. — Кто ты? — ослабленным, едва различимым шёпотом спросила женщина. Язык отяжелел, ослаб и словно прилип к нёбу. Каждое слово давалось большим трудом, каждый звук вырывался словно из глубин иссохшей гортани. — Твоя дочь, — выпалила девушка, будто уже не первый раз отвечая на этот вопрос. Кажется, она привыкла раз за разом повторять одно и то же. — А помнишь, кто ты? — Я… — выдохнула женщина, но, сколько она ни пыталась собрать воедино мозаику воспоминаний и мыслей, всё было тщетно. Она знает, кто она, просто не может вспомнить. Всё туман. Всё один густой непроходимый туман над болотом минувшей жизни. — Знаешь, я иногда смотрю на тебя и понимаю, что ничего не помнить — это возможно к лучшему. Сначала было очень страшно. Приходилось запирать тебя дома, чтобы ты не потерялась. Приходилось постоянно объяснять, что папа погиб, что бабушка и дедушка тоже умерли, что я давно не хожу в школу, что Юра и Кристина расстались… А потом, когда всё плохие воспоминания тебя оставили, ты стала такой спокойной, — улыбнулась незнакомка. — Может, это благо? Может, ты хотя бы уйдёшь без боли? Вот смотрю я на Юру, — рассуждала она. — Он был взрослым и всё запомнил: как хоронили отца, как горели дома, как тела лежали на обочинах дорог, как взрывной волной выбило окна в квартире, как мы бежали в никуда, а потом обратно. Разве его жизнь стала лучше от этих воспоминаний? Он от каждого шороха вздрагивает. У него и ночные ужасы, и панические атаки. Память сделала его калекой, — с тоской глядя в стену, заключила девушка. — Я была маленькой и не запомнила ничего. Мне хорошо, — она опустила глаза. — Может беспамятство — это дар? Не всё в этой жизни стоит помнить. Мы с тобой правда похожи. Меня это радует, хотя тебя это всегда ранило. Ты хотела, чтобы я стала как он, а я стала твоим разочарованием. Теперь ты уже ничего от меня не хочешь. Может, всё это правда к лучшему? — рассеянно пожимая плечами, спрашивала блондинка. Женщина не знала, какой ответ она хочет получить. Она не до конца понимала самих вопросов. Всё казалось одним непроходящим сюром. «Кто я такая?» — думала она, и в голове начинал ходить хоровод имён, слов и бессвязных картинок. Пионы. Золотое кольцо с гравировкой на внутренней стороне. Горящие деревья по обе стороны дороги. Голова, обмотанная плотной белой тканью. Маленькая рыжая родинка на тыльной стороне ладони, всего на пару сантиметров ниже запястья. Она ничего не помнила. Знала, что ей очень много лет и позади целая жизнь, но какой была эта жизнь, женщина не знала. У неё не осталось ничего. Какое это благо, какое это спокойствие? Думать было утомительно. Мысли её изматывали. Всё провалилось в забвение. Она видела белоснежные крылья, радугу, водную гладь и нимб над кудрявой головой, когда её снова вырвало в реальность. Вокруг было темно. Окно в комнате оставили приоткрытым, и невесомые порывы ветра слабо колыхали плотные бежевые шторы. На улице ревела автомобильная сигнализация. Слышались громкие хлопки и разрывы. Её охватил ни с чем не сравнимый ужас. В панике она попыталась вскочить с постели, но не справилась со своим увядающим телом и, запутавшись в одеяле, повалилась на пол навзничь, ударившись спиной. Боль пронизывала сознание, но страх оказался сильнее. Громко завопив, она поползла прочь в поисках безопасного укрытия. На шум в комнату вбежала девушка в белой одежде и, присев рядом, попыталась унять разбитую ужасом женщину. — Варвара Семёновна, успокойтесь, всё в порядке, — повторяла она, словно заведённая. — Ничего страшного — это просто фейерверк… Девушка пыталась остановить пациентку и вернуть её в постель, но она, охваченная безумием и страхом, никак не поддавалась на уговоры. Она продолжала кричать и отбиваться от незнакомки, старательно пытавшейся ей помочь. Поняв, что слова не работают, девушка в белой одежде поднялась на ноги и плотно прикрыла окно. Громкие пугающие звуки стали гораздо тише. Теперь женщина прозрела. Она вспомнила всё. Это было ранее весеннее утро. В окно едва проникал слабый луч рассветного солнца, но её разбудил отнюдь не он, а нестерпимый вой сирены. Ему вторила сигнализация соседской машины, и где-то вдалеке раздавались едва различимые в этой какофонии звуков слабые хлопки. Она открыла глаза. Рядом привстал в постели её встревоженный муж. Она хотела спросить, что происходит, но по взгляду парня поняла — он растерян и тоже ничего не понимает. В комнату, едва приоткрыв дверь, ступил перепуганный мальчик в мятой голубой пижаме. Его русые волосы торчали в разные стороны и, потирая заспанные глаза, он недоумённо спросил: — Что это так орёт? Что это… Голос ребёнка заглушил звуковой удар, словно над домами непозволительно низко и быстро пролетел самолёт. Стёкла звонко задрожали, а мебель и стены затряслись. Это продлилось несколько секунд. Звук самолёта затих, медленно удаляясь в небе, но сирена и сигнализация всё ещё истошно ревели, а где-то вдалеке раздалась новая череда приглушённых хлопков. Сбросив с себя одеяло, парень подошёл к окну. Раздвинув шторы, он окинул улицу коротким взглядом и резко изменился в лице. — Варя, вставай! — выпалил он и одним резким движением натянул на себя валявшиеся на полу брюки. — Юра, где твоя сестра? — схватив мальчика за руку, он повёл его прочь из комнаты. В замешательстве девушка вылезла из постели и, набросив на плечи плед, подошла к окну. Где-то далеко на горизонте, за рядом многоквартирных домов, поднималось огромное зарево. «Пожар? — подумала она, — Там же нефтебаза. Это она горит?» От этой мысли ей должно было полегчать, но почему-то спокойнее не стало. Сердце сжималось от невыразимого предчувствия большой беды. Где-то в глубине души она уже знала, что пожар на нефтебазе — это меньшая из зол. Случилось нечто ужасное: то, что она была не в силах ни принять, ни осознать. Стёкла задрожали. Вновь пролетел самолёт — чуть дальше и выше, чем предыдущий, но всё же слишком близко к жилым домам. Рядом не было аэродрома. Раньше самолёты никогда не летали у них над головами. Отскочив от окна, она выбежала в коридор. Юра стоял возле распахнутой двери в детскую комнату. Подойдя к перепуганному сыну, она заботливо положила руку ему на плечо, словно пыталась защитить ребёнка, но сама не понимала, от чего. Она посмотрела в комнату через открытую дверь и увидела картину, которую, как ей казалось, никогда не забудет. Но вот злая ирония судьбы — всё-таки забыла. Крохотная дочка стояла в детской кроватке. Её невинное личико накрывала тень невыразимого испуга. Она протягивала маленькие ладошки к склонившемуся над ней отцу. Он быстро подхватил её на руки и, повернувшись спиной к окну, сделал шаг в сторону дверного проёма, когда раздался самый страшный из возможных звуков. Это был невероятный грохот, словно атлант устал держать небесный свод и со злостью швырнул его оземь. Стены задрожали. Книги и игрушки посыпались с полок. Люстра начала раскачиваться из стороны в сторону. Окна выбило взрывной волной и россыпь осколков стекла раскидало по комнате. За секунду до взрыва, парень успел прижать дочь к обнажённой груди и наклонившись вперёд, присел на пол. Короткая секунда взрыва превратилась в вечность, навсегда разделив их жизнь на две неравные части. Подбежав к мужу, она забрала дочку из его крепких рук и бегло осмотрела её хрупкое тельце. Девочка плакала, но всё же она осталась невредима. — Сеня! — выпалила девушка, проведя ладонью по его плечу и ощутив подушечками пальцев нечто вязкое и липкое. Она посмотрела на его спину. Бледная кожа была усеяна россыпью торчащих из тела осколков. — Сеня… — в ужасе выдохнула она, а парень только улыбнулся. — Леся цела? — спросил он и, дождавшись кивка жены, слегка пошатываясь, встал на ноги. Они остались сидеть в прихожей. Сеня сказал, что сейчас это самое безопасное место во всей квартире. Она не знала, с чего он это взял, но раз Сеня так сказал, значит, так оно и есть. Юра и Леся забились в угол, накрывшись пледом. Мальчик пытался рассказывать сестре сказки. Голос его дрожал, но он, как всегда, храбрился, не показывая ни страха, ни боли. Девочка уже не плакала, только крепко жалась к плечу старшего брата, с надеждой заглядывая в лица родителей. Девушка пинцетом вытаскивала крупные осколки из сгорбленной спины мужа, поливая глубокие и неглубокие раны минеральной водой и перекисью водорода. От запаха крови и вида ран её сильно мутило, но она старалась не терять твёрдости руки и здравости рассудка. Парень листал у себя в телефоне сводку новостей и просматривал карты. Он сосредоточенно смотрел в экран, порой извергая из себя одно или парочку матерных ругательств. В его тёмных кудрях блестела стеклянная крошка, а со спины на пол крупными алыми каплями падала кровь. Сегодня он казался сильным, как никогда раньше, и ей не было страшно — потому что он был рядом. — Заканчивай быстрее, — бросил парень, коротко обернувшись к жене. — Нужно собирать вещи. Только самое необходимое. Не бери ничего лишнего. — Может, мы скорую вызовем?.. — Варя, да какая к чёртовой матери скорая! Они не приедут. У них сейчас без нас прорва работы… — он отмахнулся. — Заканчивай быстрее. Город берут в кольцо. Если так пойдёт дальше, к вечеру будет уже не выбраться. Сейчас можно выехать в западном направлении, но ещё пару часов, и всё либо разбомбят к чёртовой матери, либо дороги встанут в такие пробки, что мы застрянем на трассе прямо под огнём. В городе оставаться нельзя. Если нас окружат, начнётся либо зачистка, либо брать будут измором. Нормальной эвакуации всё равно нет. Уезжать нужно самим. — Сеня, да что вообще происходит?! Парень тяжело вздохнул. — Война, Варя. Война началась. Война. Это страшное слово било по вискам отрицанием, неизвестностью и безысходностью. Вся жизнь превратилась в выживание. Они бежали из родного города. Двигаться приходилось по разбитым грунтовым дорогам. Они старались держаться подальше от крупных междугородних трасс, попавших под прицел авианалётов. Им навстречу двигались колонны тяжёлой военной техники. За окнами проносились сожжённые деревни и брошенные, иногда дотла сгоревшие автомобили или гниющие на обочинах трупы. Она закрывала детям глаза, но это не помогало. Леся была маленькой и ничего не понимала — всё происходящее было для неё игрой. Юра, напротив, был слишком взрослым и уже всё понимал. Ему ничего не приходилось объяснять, но скрыть от него правду тоже не получалось. На детский наивный вопрос: «Что мы им сделали? За что они хотят нас убить?», было совсем нечего ответить. В салоне автомобиля постоянно работало радио. Интернет ловил через раз, а быть в курсе последних новостей стало жизненно необходимо. Враг продолжал наступать. Под этим натиском силы обороны, неся гигантские потери, отступали всё дальше вглубь страны. Неприятель уже подобрался к столице. Казалось, что это конец. Но рядом был Сеня. Он знал, что нужно делать и куда ехать дальше. Было не страшно. Разве что совсем чуть-чуть. Они ехали вслед за ходом солнца. За спиной оставались раскаты взрывов, выжженная земля, руины городов и горы трупов. В воздухе разносилась гарь. Она ничего не понимала. Те, кого называли врагами, тоже были людьми. У них тоже были семьи, матери, жёны и дети. Зачем они это делали? Откуда в них взялась эта звериная жестокость? Как они, наполнив сырые котлованы ещё не остывшими трупами, вернутся к себе домой? Как они будут жить дальше, зная, что натворили? Она смотрела, как рушится её мир и сама до краёв наполнялась злобой и ненавистью. В ней начинала клокотать отчаянная жажда мщения. Она хотела, чтобы на головы их семей тоже начали валиться снаряды. Чтобы их дети засыпали под раскаты бомбёжек, не зная, будут ли завтра сыти и живы. — Это неправильно, — впираясь сонным взглядом в дорогу, уверенно возражал Сеня. — Какой тогда смысл в нашей борьбе, если мы такие же, как они? Мы должны спасти не только свои жизни. Главное — спасти свои души. Главное, самим остаться людьми. Он всё время говорил о человечности. Говорил, что война — это болезнь. Говорил, что люди, заражаясь войной, разносят её по кругу, бесконечно воспроизводя в своих мыслях и душах, как смертоносный вирус, и постепенно утрачивают человеческое лицо. Он говорил о заражённых войной будто бы с жалостью. Говорил, что этот процесс обратим. Говорил, что больных нужно лечить, что главное в этой глобальной пандемии — не заразиться самим. Он был уверен, что жажда мщения — это первый симптом болезни. Она понимала его и не понимала одновременно. Как сохранить в себе человечность? Как привить доброту собственным детям, когда каждый их день — это заход на новый круг ада? Когда на земле царит бесконечный бал жестокости и кровожадности? Когда над головой голодным коршуном кружит смерть? Она не понимала, как это сделать, но её согревала мысль, что Сеня точно знает ответ и не позволит им заразиться войной. Он всегда оставался рядом. Его наполняли неисчерпаемые внутренние силы и тот самый божественный свет, озарявший собой весь этот прогнивший мир. Он, казалось, никогда не уставал и вопреки всему продолжал улыбаться. Рядом с ним становилось стыдно опускать и заламывать руки. Она чувствовала его крепкое плечо и не давала злобе и унынию пустить корни в самую душу. Дни тянулись, как палёная резина. Они перебивались у дальних родственников, у друзей и знакомых, нигде не задерживаясь надолго. Города, деревни и посёлки бесконечно сменяли друг друга. Промедление могло стоить им жизни. Фронт оставался нестабилен, а вражеская артиллерия и беспилотники казались вездесущими хтоническими чудовищами. Сбережения таяли, приходилось хвататься за любую возможность подзаработать, но с работой в чужих городах в самый разгар войны оказалось туго. Она учитель музыки. Он программист. В резко изменившемся мире их навыки стали бесполезны. Казалось, что всё тлен и нет никакого просвета, но перелом в войне случился неожиданно и быстро. Истощённый неприятель начал терпеть поражение за поражением, медленно отступая к собственным границам. Спустя семь месяцев скитаний Сеня объявил: «Мы возвращаемся домой». Их родной город, ещё совсем недавно зажатый в кольцо блокады, теперь оказался вне опасности и последние пару месяцев уже не подвергался обстрелам. Редкие снаряды ещё долетали до окраин, но их район считался безопасным для гражданского населения. Спустя семь месяцев беспроглядного мрака на горизонте замаячил свет. Они вернулись обратно — в разграбленную мародёрами квартиру. Стоя среди голых стен, испещрённых осколками, она смотрела, как ветер гоняет по грязному полу листы нотных тетрадей. Она не понимала, как мир до этого докатился. И ведь мародёры тоже люди. Они вроде бы свои. У них тоже семьи, дети, матери, жёны. Они тоже потеряли близких. Тоже прятались от бомбёжек и авианалётов. Как это могло случиться? Как можно остаться человеком, когда кажется, что оскотинились все вокруг? Когда всё заражённое человечество потеряло человеческое лицо? Только Сеня по-прежнему был рядом. Его ничего не могло сломить. Держа её за руку, он сказал: — Ничего страшного. Бог им судья. Мы живы, мы здоровы — мы все вместе. Это главное. У нас есть стены. Есть крыша над головой. Остальное мы заработаем. Он оказался прав. Рядом с ним ей всё было по плечу — и, глядя в окно с выбитыми стёклами, она лишь крепче сжала его пальцы в своей ладони. Первые пару месяцев они жили у родителей, но быстро привели квартиру в порядок и заново разжились хоть каким-то имуществом. Юра пошёл в школу, а Леся — в детский сад. Девушка вернулась на работу в консерваторию. Сеню позвали в новый проект. Жизнь постепенно стала налаживаться. Иногда было сложно, но когда он улыбался, она находила в себе новые силы. Теперь она это вспомнила.