Последствия

      

***

      Было бы глупо думать, что последующие дни пройдут для Бенкендорфа весело и непринужденно. Организм, убитый постоянными переработками и никотином, просто не имел шансов против болезни, подкравшейся из-за переохлаждения. Воспаление лёгких в их время зарабатывали и более простыми способами.       – Ваше величество, позвольте говорить откровенно, – осторожно докладывал личный лекарь Николаю, – Я наслышан, что Александра Христофоровича называют «ледяным сердцем империи», но не думал, что даже недуги отступят перед его упорством. Чудо, что он еще жив.       – Василий Петрович, головой отвечаете, помните же? – устало отвечал император, нервно постукивая пальцем по ручке своего кресла.       Сил уже просто не было. Эти пара дней, проведенных в постоянных переживаниях, кажется утомили даже тех, кто о ситуации и не знал вовсе. Страна будто замерла в предчувствии беды.       Но траур устраивать было рано. Явились ли причиной слова государя или простая воля случая, но Бенкендорф стойко цеплялся за жизнь. В сознание он, впрочем, больше не приходил. Казалось, что в тот роковой вечер он, как верный пес, отдал Николаю последние силы.       Лекарь успокаивал, говоря, что так больному будет даже легче пережить моменты особой слабости, но картина от того приятнее не становилась. Кашель раздирал грудь, лихорадка выворачивала тело в конвульсиях, будто доламывая и так доведенного до измождения человека.       Радовало, что хоть сердце не переставало биться, а лёгкие дышать. Последние, впрочем, делали это с трудом. Но доктора говорили, что надежда есть и хотя бы это сдерживало императора, а с ним и всю страну, от нервного срыва. Представить жизнь без своего жандарма Николай уже не мог.

***

      Бессознательное состояние, впрочем, не означало, что пациент все время будет спокойно спать. Бенкендорф то и дело метался в горячке, иногда хрипло выкрикивая имя государя.       В его глазах, мутных от жара, отражались обрывки кошмаров: декабристские штыки, вспышки выстрелов, алый рукав, сочащийся кровью. Но в этот раз не его… Николая. Улыбка на лице заговорщика и едкие, мерзкие слова о том, что он не успел. Кортик в груди государя. Снова, и снова, и снова. Не успел. Не справился. Предал.       Кровь. Ее поток не останавливался. Она стекала с его рук, заливая все вокруг. Империя тонула, а он не мог пошевелиться, просто смотрел, как рушится то, что он клялся защищать. Мольбы срывались с его уст и растворялись в жаре горячечного бреда. Прекратите… Не могу… Простите…       Лекарь, наблюдавший эту картину, в какой-то момент все же сдался, приняв решение позвать императора. Он до последнего не хотел беспокоить его по, как ему казалось, пустякам, но сейчас поддержка для пациента казалась критически важной. А учитывая все слова, сказанные в бреду, нужен был именно Николай Павлович.       – Я бы не позволил себе вырвать вас по пустякам, но… – лепетал лекарь, пытаясь поспеть за широкими шагами императора.       Романов прибыл в дом Бенкендорфа так быстро, как только мог и теперь не желал терять ни минуты на глупые оправдания.       – Ты обязан был вызвать меня раньше! – рявкнул император, заставляя остальную прислугу отшатнутся в страхе, – Разве я не ясно выразился? Чуть что, сразу докладываешь мне! Где бы я ни был, что бы вам там не померещилось!       – Да, но все же, это обычный бред, он не совсем в сознании, я не уверен, что он вас даже узнает…       – Плевать, – с этими словами он влетает в покои Бенкендорфа и мягко, но резко прикрывает двери прямо перед носом лекаря. А тот и рад был уйти из поля зрения разгневанного государя хотя бы на пару минут.       Картина предстаёт ужасающая. Впрочем, она не сильно отличается от тех, что он видел днями ранее. Сбитая в ноги простынь и граф, мечущийся по кровати. Все это заставляет его быстрее приблизиться и усесться на край кровати, поближе к больному.       – Саша… Это я, слышишь? – мягко начинает Николай и опускает руку на грудь жандарма в попытке остановить метания. Как ни странно, это срабатывает.       – Ва… Имп… Вел… Осторожнее… Они… Тут… – в пылу бреда продолжает бормотать Александр, кажется узнав и голос, и прикосновение, но не в силах усмирить свои кошмары. Кашель прерывает его лепет, но руки все равно тянутся к ладони на груди, будто пытаясь уберечь от незримой опасности.       – Все закончилось, Саш. Со мной все хорошо, ты защитил меня, – начинает методично причитать император и Бенкендорф постепенно успокаивается.       Николай улыбается, ненароком чувствуя всю ту власть, что он держит над этим человеком. Будто даже болезнь Александра покорно склоняет перед ним голову и отступает. Верность, не знающая границ.       На минуты все затихает. Сиделка ловит момент и расправляет постель, а также накладывает на лоб притихшего больного новое прохладное полотенце. Николай ее, кажется, даже не замечает.       – Твои жандармы без тебя с ума сходят. Того гляди и драки начнут устраивать. Поправляйся скорее, – грустно посмеивался император, не убирая руки, под которой гулко и тревожно стучало сердце близкого друга.       – Простите… – снова бормочет больной, и Николай успокаивающе хлопает его по груди.       – Успеете ещё извиниться. Будьте уверены, я с вас хорошенько спрошу, Александр Христофорович. Будете мне лет 30 ещё отрабатывать все свои грехи.       Разговор им и правда предстоит долгий. Николаю остается лишь надеяться, что им удастся распутать этот металлический клубок страха и паники, что судя по всему уже долгое время беспокоит Александра.       Его даже пугало, сколько боли носил под сердцем этот всегда спокойный с виду человек. Будто за мраморной маской непоколебимости скрывался вулкан, годами копивший пепел невысказанного.       Николай ловил себя на мысли, что каждый успокаивающий жест, каждое похлопывание по плечу, каждая сдержанная улыбка, теперь отдавались в его памяти горьким эхом. Какую цену платил этот человек, чтобы даже в бреду шептать о «долге», а не о собственных ранах?       Сейчас же Бенкендорф лежал почти бездвижно. Его щеки все еще горели, но дыхание, хоть и хриплое, выровнялось, сердце забилось медленнее. Даже в бреду он теперь не метался, лишь бормотал что-то о «небрежно сложенных донесениях» и «хаосе на рабочем столе», будто его дух, вопреки слабости тела, всё ещё пытался наводить порядок в воображаемом кабинете.       – Бездари, Богом клянусь… Убью, – бормотал он и Николай уже в открытую смеялся, устало опустив голову. Кажется, приступ удалось на время усмирить.       – Слава богу, что послал вас, Ваше императорское Величество, – залепетала сиделка, видимо из личного состава самого Бенкендорфа. Это была пожилая женщина с добрейшими карими глазами.       – Никогда не видела его таким, он же все болезни на ногах, да на ногах. А как же это? Ведь не молодеет, а ведёт себя как маленький, нисколечко не щадит себя, нисколечко… Нас бы хоть пожалел, ох сорванец… – продолжала она, будто и позабыв, что перед ней сам император и говорит она вообще-то о шефе жандармов, а не о маленьком мальчике.       Николай поднял на женщину уставший снисходительный взгляд. Пожалуй, и ему не помешает отвлечься на бессмысленную беседу. Да и уже в одном их мысли сходились. Выше названый сорванец и правда никого не жалеет.       – Вы давно в этом доме, я полагаю? – начал он, пересаживаясь поудобнее, но не отнимая руки с груди друга. Этот жест стал для них обоих неким якорем, говорящим, что здесь и сейчас все хорошо.       – Да с самого рождения этого упрямца, Ваше Сиятельство! С пелёнок! Ох и спокойный же был ребенок, все кричат, а он молчит. А я-то знаю, я сколько уже повидала младенцев, криков то, батюшки! А этот тишь, да гладь почти с самого рождения. Наверное, когда от мамки отрывали только… Да и прожил так всю жизнь, глянешь, сидит, книжку читает. Нет чтобы в солдатиков, в войну поиграть с мальчишками, ему все книги подавай. Так жалко его было, никакого детства…       – Очень похоже на него, – тепло улыбнулся император, не желая прерывать этот лепет.       – Вы не поймите неправильно, – вдруг осеклась служанка, решив, что рискует невольно умалить достоинство графа в глазах государя, – Хозяин у нас строгий, но справедливый: и пожурит за дело, и порядок держит. Но страшнее всего его тихое негодование! Взглядом прожжет так, что сам побежишь увольнения просить, да грехи замаливать! А всё ж никто его не невзлюбит… Редкого такого барина сыщешь. Вон Нюшка, когда с пузом ходила, он ведь...       Николай слушал старушку с нескрываемым интересом, ощущая, как сердце невольно успокаивается от этих сумбурных речей. Да и узнать о Бенкендорфе столько нового было попросту интересно. Это был человек, чьи благородство и доброту он никогда не оспаривал, но эти житейские мелочи, обнажающие простую человечность... Были сладчайшей музыкой для души.       Старуха смолкла лишь после того, как граф, тяжело вздохнув, отвернул голову, будто сквозь дремоту дав понять, что устал от образовавшегося в комнате шума.       Больному и вправду требовался покой, но Николай не решался уйти, словно его уход развеет образовавшееся спокойствие. Служанка же на минуту притихла, кажется осознав, что ей стоит быть потише.       – Беда на нашу голову, беда… – все же прошептала она, сдавлено всхлипывая, – И ведь сил уже нет, еле на ногах держится, а гордыню ломает… Да куда уж теперь? Дальше-то… Одна надежда на Господа, да на крепость души барина… Ох, беда…       Собрав волю в кулак, Николай поднялся, заставляя Бенкендорфа нахмуриться во сне. Еще мгновение он задумчиво смотрел в измождённое лицо друга, но после твердо кивнул, словно ставя точку в сомнениях, и перевел уверенный взгляд на старушку.       – Не тревожьтесь. Он не посмеет ослушаться моего приказа жить.

***

      Болезнь и дальше протекала очень тяжело. Императора еще пару раз вызывали на особо сильные приступы горячки, и он неизменно сидел рядом с графом, успокаивающе похлопывал его по груди, вновь и вновь выслушивая мольбы о прощении. Но с каждым рассветом хрипы становились тише и к марту врачи объявили, что кризис преодолён. Страна наконец могла вздохнуть спокойно.

***

      Весть о том, что Бенкендорф наконец очнулся застала Романова в разгар заседания Комитета министров. Не колеблясь, он покинул его, приказав изумленным чиновникам перенести встречу на потом.       Карета, тут же поданная к выходу, уже через минуту несла его по весеннему Петербургу. Сквозь стёкла мелькали оголённые ветви с робкими почками. В груди расцветала легкость, словно вместе с последним снегом растаяли и его тревоги. Самое время жить.

***

      Александр встретил его все в той же опочивальне, но уже сидя в кровати, с кружкой чего-то горячего в руках и нетронутой тарелкой каши на прикроватном столике. Есть ему все еще было тяжело, хотя противиться лекарям, грозящимся доложить императору, было сложно.       Что он, мальчишка что ли, ей богу! Пугать его императором? Но при упоминании государя, сопротивлялся он и правда меньше. Какой удар по чести шефа жандармов…       – Николай Павлович, – хрипло поприветствовал больной, мягко и отчего-то стыдливо улыбаясь. От этой улыбки Николай, кажется, совсем растаял, будто только сейчас окончательно убедившись, что худшее наконец позади.       – Услышал, что вы пришли в сознание, Александр Христофорович. Не смог отказать себе в удовольствии лицезреть сей отрадный вид, – с легкой усмешкой произнес император, пододвигая небольшое кресло к кровати.       – Кажется, я отоспался на годы вперед… Хотя чувствую себя скорее так, будто все это время провел за бумагами у раскрытого окна, – пошутил Бенкендорф, но заметив тень на лице государя, быстро исправился, – Впрочем, терпимо. Простите, Ваше Величество, что утрудил вас...       Николай резко поднял руку, пресекая новый поток извинительных речей.       – Полно тебе, Саша. Убить тебя готов, честное слово, но сейчас о себе бы лучше подумал, – буркнул он, отворачивая голову к окну.       Повисла неловкая тишина. И снова это мягкое "Саша"... На этот раз Бенкендорф лишь мягко улыбается и отпускает взгляд на свои колени, спрятанные под одеялом. Ощущение нужности и важности наполняет его, но горькие мысли все равно не покидают голову.       – В думах о себе только курить и хочется. Мо́чи нет… Доктор же запрещает, – бормочет наконец больной, тоже устремляя взгляд в окно.       Николай неподдельно закипает, прикрывая рукой глаза. Казалось, в эту самую секунду он решал, не издать ли указ о повсеместном запрете табака. Какова дрянь…       – Об этом еще поговорим, – сквозь зубы процедил император, – Терпеть не могу сей мерзости. И если из-за нее ты снова… – он резко оборвал себя, сжав кулаки, но через мгновение выдохнул и повернулся обратно к больному. Гнева в светлых глазах уже не было, – Ладно. Главное, что сейчас все хорошо. Но расслабиться я тебе не дам, ты это знай.       Александр слабо усмехнулся, чуть прищурившись в манере, которая была больше присуща самому Николаю. С кем поведешься, как говорится...       – Значит, не прикажете отправить меня в отставку за чрезмерное усердие в труде?       Николай устало хмыкнул, но во взгляде его мелькнуло что-то похожее на благодарность за смену темы.       – Чрезмерное... Усердие? – повторил он, нарочито медленно, – Саш, ты в двух шагах от гроба целый месяц плясал. Будь у меня хоть один ещё такой безумец, что жилы рвёт, будто они ему даром достались, может, и почивал бы спокойнее. Но, увы и ах, второго Бенкендорфа в России не сыскать.       Комната наполнилась хриплым смехом графа тут же резко перешедшим в кашель. Романов потянулся к тарелке на столике и настойчиво пододвинул её больному.       – Так что ешь и поправляйся скорее, – глаза императора сузились с напускной строгостью, – Жандармия без тебя как слепые котята, мечутся без цели и смысла. Того и гляди, начнут жалобно мяукать... Но работать в таком состоянии я тебе не позволю. Помнишь же наш уговор? Одно слово лекаря, и ты отправишься в Тобольск смотрителем богоугодных заведений.       Бенкендорф лишь покорно взял ложку, медленно собираясь с силами. В голосе императора уже не осталось и тени гнева, лишь привычная твердость, да какое-то новое, незнакомое прежде тепло...       За окном звенела весенняя капель. Казалось, сама природа, вслед за государем, прощала все грехи, и трудовые, и табачные. Ведь нет на свете силы могущественнее, чем упрямая человеческая привязанность, что умеет даже в строгих рамках долга находить место простой живой нежности.