Орден

Коридоры Хогвартса были тихими в этот вечер, только эхо шагов и смеха разносилось по каменным стенам. Моника, Сириус, Джеймс, Римус, Лили, Марлин, Мэри и Питер возвращались из библиотеки — на удивление, даже Мэри уговорили притвориться прилежной ученицей, а Сириус, как всегда, ворчал, что «эта книга пахла скукой». — Зато ты теперь знаешь, как правильно варить укрепляющий отвар, — поддела его Моника, бросив на него насмешливый взгляд. — Ага. Сварю тебе литрами, если ты перестанешь заставлять меня это читать, — усмехнулся он, приобняв её за плечи. Их беззаботная беседа внезапно прервалась, когда из-за поворота донёсся приглушённый, но тревожный голос. Компания замерла у статуи и прислушалась. Это был Дамблдор, говоривший серьёзно и спокойно, и профессор Макгонагалл, чей голос звучал обеспокоенно. — Мы должны действовать быстрее, Альбус. Их становится всё больше. Нападения в деревнях усиливаются. Даже в Хогсмиде теперь небезопасно. — Я знаю, Минерва. Именно поэтому Орден Феникса должен расшириться. Мы не можем ждать, пока Министерство одумается. — Думаешь, ребята из Хогвартса догадаются?.. — голос Макгонагалл стал тише. Ребята переглянулись. Сердце Моники застучало сильнее. Слово «Орден» эхом отозвалось в её голове. Она сразу вспомнила о всем что произошло ранее. — Мы должны быть там, — вдруг прошептала она, отступив от стены. Её голос был ровным, но в нём звучала решимость. — Мы не дети. Мы видим, что происходит. Мы умеем защищаться. Я… — она перевела взгляд на друзей, затем в пол — Я была у них. Я видела, что они делают. Я слышала Волан-де-Морта. Я почувствовала каждую пытку на себе. Но я выстояла. Все молчали. Римус сжал челюст, взгляд его стал твёрже. Сириус стоял чуть в стороне, но лицо у него было мрачным, напряжённым — не в его духе. Джеймс молча кивнул, впервые без шутки в глазах. — Мы справимся, — сказал он глухо. — Нас восьмеро. Мы знаем заклинания, мы знаем друг друга. Мы можем помочь. — Если нас не возьмут в Орден сами создадим боевую группу, — буркнул Сириус, всё ещё обнимая Монику, будто не желая её отпускать ни на шаг. Лили внимательно смотрела на Дамблдора, которого почти не было видно из-за угла, и тихо добавила: — Это наша война тоже. И не потому что мы хотим героизма, а потому что никто другой не защитит этот мир, если мы будем стоять в стороне. Марлин, всё ещё немного хихикая после библиотеки, теперь смотрела серьёзно. Даже Питер, обычно нерешительный, сказал: — Я… я не знаю, на что способен. Но я попробую. Моника почувствовала, как сердце разрывается от волнения и гордости. Они были юны, да. Но в этот момент они были чем-то большим, чем просто ученики. Они были поколением, которое уже вступало в бой. И тень приближающейся войны стала чуть менее страшной — потому что она знала: они будут в ней вместе. Дамблдор услышав их шёпот, и повернул голову смотря на учеников, смотрел на них долго, глаза его были полны глубокой печали и одновременно — мудрости. Он тихо вздохнул, сложив руки перед собой: — Вы храбры. Каждый из вас. И ваша решимость тронула меня. Но вы всё ещё ученики. И я не готов нести на своей совести вашу кровь. Орден — это не просто название. Это война, а на войне не щадят никого. Он помолчал, прежде чем добавить: — Ваш день придёт. И, быть может, очень скоро. Но пока… вы должны жить. Учиться. Любить. И быть готовыми. С этими словами он отпустил их, а они, подавленные и молчаливые, вернулись в гостиную Гриффиндора. Комната была почти пуста. За окнами пел ветер, в камине потрескивали угли. Они сели на диваны — кто-то молча, кто-то с тяжёлым вздохом. Сириус притянул Монику ближе, обняв одной рукой за плечи, прижимая её к себе. — Ну что ж… — мрачно начал Джеймс. — Нам отказали. — Он прав, — хрипло произнёс Римус. — Это не игра. Это настоящая война. Люди умирают. — А что если кто-то из нас умрёт? — вдруг вслух сказала Марлин, и голос её дрогнул. — Что, если в следующий раз это будешь ты, или я, или… — она взглянула на Мэри, потом на Питера. — Прекрати, — бросила Лили. — Не сейчас. — Но ведь она права, — перебил её Римус. — Мы ведь уже все поняли, во что ввязываемся. Моника молча прижалась ближе к Сириусу, чувствуя, как тот опускает подбородок на её макушку. Его рука мягко гладит её плечо, но в этом жесте есть какая-то отчаянная защита. Будто он хочет уберечь её от всего. — Пусть и не взяли сейчас, — сказал Сириус, голос его был мягким, но серьёзным. — Но если кому-то из вас будет грозить опасность я не буду сидеть сложа руки. И пусть они все идут к Мерлину никто не тронет тех, кого я люблю. Моника закрыла глаза, позволив себе немного покоя в его объятиях. Мысли крутились в голове вихрем: страх, тревога, беспомощность, но рядом с Сириусом было тепло. Надёжно. Живо. — Мы справимся, — тихо сказала она. — Когда придёт время мы будем готовы. В комнате повисло молчание. Только потрескивал огонь, и каждый из них мысленно уже знал: однажды, когда этот момент действительно придёт — они не отвернутся. Поздний вечер. Девочки, послы разговора в гостиной поднялись в спальню. Марлин скинула туфли и бухнулась на кровать лицом в подушку, Мэри молча переодевалась в ночную рубашку, а Лили сидела у окна, глядя в темноту, будто ища в ней ответы. Моника же просто стояла в центре комнаты, сжимая край пледа, не зная — закутаться в него или сбежать из комнаты. Её дыхание было сбивчивым. Внутри всё сжималось. Она переоделась автоматически, почти не замечая, как ткань ночной рубашки ложится на плечи. Легла на кровать, уставилась в потолок и закрыла глаза. Но сон не приходил. Мысли били как прилив — тяжёлые, липкие, настойчивые. «А что если…» Это «если» разрывали её изнутри. А что если она умрёт первой? Если однажды выйдет из Хогвартса — и не вернётся? Если чья-то палочка направится прямо в неё? А если не она? Если это будет Римус? Её брат. Её родная кровь. Он всегда был сильным, но хрупким внутри. Он столько пережил — неужели теперь, когда они стали ближе, когда он снова рядом… она может его потерять? А если Сириус? Сердце кольнуло так, что Моника прижала кулак к груди. Его лицо всплыло перед глазами: ухмылка, чуть прищуренные серые глаза, тёплая ладонь, прижимающая её к себе у камина. А если больше никогда не увидит, как он закатывает глаза, дразня Джеймса? Никогда не почувствует, как он целует её в макушку, будто невзначай? Или Лили? Слишком умная, слишком справедливая — такая всегда первая в огне. Или Джеймс — он будет сражаться, даже если придётся стоять один против армии. А Марлин, Мэри, Питер… даже Питер. Его трусливость — это тоже страх. И страх — это жизнь. Она не хочет, чтобы кто-то из них исчез. Слёзы подступили к глазам, но Моника лишь зажмурилась крепче. В комнате было тихо, Мэри уже уснула. Лили легла чуть позже, шепча себе что-то под нос — может, успокаивала себя. Только Моника всё ещё лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, в котором, казалось, отражалось будущее — размытое, тревожное, полное неизвестности. «Я не дам им умереть. Никому из них. Ни брату. Ни Сириусу. Ни одной душе, что я люблю,» — подумала она и стиснула кулаки в простынях. Но глубоко внутри она знала: всё, что она может — быть рядом. Любить. И надеяться, что этого хватит, когда придёт война.