Ответный поцелуй

Полночь уже давно прошла, а Хогвартс погрузился в редкую тишину. Огни в коридорах были потушены, и лишь редкие пятна лунного света скользили по каменному полу, как слабые воспоминания о недавнем веселье. Бал закончился, как и всё, что казалось вечным — музыка, смех, любовь. Моника сидела у стены, в одном из боковых коридоров. Платье слегка помято, локоны растрепались, руки обнимали себя, будто это могло защитить от холода, который поднимался вовсе не с пола — он был внутри. В груди. Лёгкие судорожно всхлипывали, как будто сердце не знало, как биться дальше. Она не услышала шагов, только вдруг ощутила, как кто-то тихо присел рядом. Привычный запах трав и книг, лёгкий, тёплый — родной. — Моника, — тихо сказал Римус. Она не подняла глаз, только быстро смахнула слёзы, как школьница, которую застукали за плачем. — Прости. Я просто… мне нужно было побыть одной. — А я не собирался мешать, — он тихо улыбнулся и сел рядом, опершись спиной о стену. — Просто… не мог оставить тебя вот так. Несколько секунд они молчали. Лишь где-то вдалеке завывал ветер. — Мне кажется, — прошептала она, — я всё испортила. — Ты так не думаешь, ты просто сейчас сломана, — мягко сказал он. — Ты устала, зла, обижена, разочарована. Но всё это не навсегда. Моника обернулась к нему, в глазах снова стояли слёзы. — Он ненавидит меня теперь. Я сказала, что не люблю его… Я отдала ему кольцо, понимаешь? То самое… Римус кивнул. — Да. Но знаешь, что самое интересное? Сириус — не из тех, кто сдается. Он упрямый, как тролль. И он любит тебя — настолько сильно, что вряд ли забудет тебя просто так. Даже если ты сто раз скажешь, что не любишь его. Он осторожно положил руку ей на плечо, потянул ближе, обнял. — Всё наладится, Мон. Ты не обязана решать всё сразу. Ты имеешь право бояться. Имеешь право ошибаться. Но… если вы действительно любите друг друга, всё будет. Только дай себе время. Она прижалась лбом к его плечу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — А если уже поздно? — Для любви не бывает «поздно». Бывает просто «пока не готовы». — Он усмехнулся. — Поверь, я знаю, о чём говорю. Они просидели так ещё какое-то время — тихо, спокойно, просто рядом. Не было нужды говорить больше. А когда она встала, чтобы вернуться в спальню, сердце всё ещё было разбито — но уже не безнадёжно. Где-то в нём теплилась уверенность: всё ещё может быть. Всё ещё впереди. Следующие дни для Моники словно слились в одно серое, бесконечно тягучее утро. Всё было привычным — уроки, завтраки в Большом зале, занятия, перерывы, домашние задания — но в каждом мгновении чего-то не хватало. Словно мир слегка сдвинулся, и она больше не могла найти в нём себе место. Она старалась держаться уверенно, не показывать, как больно ей внутри. Улыбалась Марлин, шутила с Мэри, слушала рассуждения Лили о Джеймсе и пыталась казаться обычной. Только иногда, когда никого не было рядом, позволяла себе подольше задерживать взгляд на пустом кресле у камина, где раньше обычно сидел Сириус. Или случайно ловила на себе его взгляд через зал — мрачный, полный упрямой злости, обиды и чего-то ещё, нераскрытого, но родного. Сириус будто стал другим. Он больше не шумел, не бегал по коридорам, не устраивал дурацких розыгрышей. Его смех сменился тишиной, он подолгу сидел с Джеймсом, переговариваясь вполголоса, и только Римус, казалось, по-прежнему знал, что у него на душе. Моника замечала, как он исчезал из класса сразу после уроков. Как не приходил обедать. И даже Питер однажды сказал, что «Сириус стал каким-то… опасно тихим». Однажды на ЗОТИ, когда ученики упражнялись в заклинаниях защиты, она случайно взглянула на него. Он стоял с палочкой, напряжённый, будто готов был сражаться не с фантомом, а с кем-то реальным. С кем-то, кто разрушил его жизнь. Может, с ней? Моника вздыхала по ночам, глядя в потолок спальни, обнимая подушку, будто это могло заменить её прикосновения. Но больше всего её мучило одно: она не жалела, что ушла — она жалела, что ушла не по своей воле. И именно в эти дни ей всё чаще стали сниться сны. О прошлом. О тех моментах, когда всё только начиналось — их разговоры у озера, первый поцелуй у камина, объятия в темноте, тихие признания. Эти сны были как удары в сердце, но она не хотела их забывать. Потому что, может быть, это всё, что у неё осталось от него. А пока она просто жила. Молча. Сломленно. С надеждой, которую прятала даже от самой себя. День начинался как обычно: хмурое утро, промозглый ветер, ученики зевали над чашками чая, а преподаватели неторопливо зачитывали домашние задания. Но с самого начала Моника чувствовала какую-то тревожную пустоту — за столом Гриффиндора не было Сириуса. Сперва она не обратила внимания. Может, проспал. Может, ушёл раньше. Но к обеду стало ясно — он не появился ни на трансфигурации, ни на зельях, ни даже на любимом у него ЗОТИ. Никто из его друзей не знал, где он. Даже Джеймс мрачно пожал плечами, пытаясь выглядеть беспечным, но в его голосе слышалась напряжённость. — Он иногда так делает, — бросил он, перекатывая ложку между пальцами. — Уходит, думает… Вернётся. Но Моника не могла успокоиться. Она не хотела волноваться. Не имела на это права, как сама себе твердила. Они ведь расстались. Он ей теперь никто. Но сердце ныло — с каждым часом всё сильнее. После ужина она больше не выдержала. Обошла все знакомые ему укромные места в Хогвартсе — пустую астрономическую башню, заброшенное крыло на пятом этаже, балкон у библиотеки. Его нигде не было. И когда она, уставшая, прислонилась к холодной стене возле витража в коридоре, почувствовала, как в горле встает ком. «Почему это всё ещё так больно?» — думала она. «Почему он исчез?..» «Почему я до сих пор его люблю?..» Моника сидела в темноте, вслушиваясь в тишину замка, ощущая, как с каждой минутой внутри нарастает паника. Часть её кричала: «Он взрослый, справится!», а другая — «Что если… что если что-то случилось?» А в голове всё крутились слова Регулуса. О Вальбурге. О кольце. О том, как Сириус изменился. Может, он узнал что-то? Может, что-то решил?.. Она поднялась и пошла в сторону кабинета Дамблдора. Хотела спросить, не видел ли он Сириуса. Хотела сказать, что он может быть в опасности. Хотела… Хотела снова быть для него чем-то большим, чем просто прошлая любовь. Но не дошла. Потому что где-то в глубине замка, в тени арки, послышались шаги. Медленные. Тяжёлые. И голос. Хриплый, усталый, но знакомый. — Не думал, что ты будешь искать меня первой… Сириус стоял в полумраке. Взъерошенный. Мокрый от дождя. И в глазах у него была такая же боль, что и в её собственных. Моника резко обернулась на голос — и замерла. Сириус стоял перед ней: слегка дрожащий от холода, волосы прилипли ко лбу, в глазах клубился ураган эмоций. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого вырвался резкий, почти раздражённый голос: — Я… я не искала тебя. Просто… просто проходила мимо. Слова прозвучали неубедительно даже для неё самой. Сириус вскинул бровь, ухмылка появилась на губах, хоть в глазах всё ещё пылал огонь. — Правда? — прошептал он, делая шаг ближе. — Ты не искала?.. Заблудилась в замке, как первокурсница? Моника отвернулась, будто пытаясь скрыть румянец. — Я… Неважно. Просто хотела… убедиться, что ты жив, вот и всё. Он сделал шаг вперёд, и тень на его лице сменилась чем-то куда более уязвимым. В голосе дрожала едва сдерживаемая эмоция: — Ты поцеловала меня на балу. Без спроса. Помнишь? Моника напряглась. — Это ничего не значило… Сириус склонил голову, смотря прямо в её глаза, и с тихим, низким голосом прошептал: — Значит, теперь я тоже имею право. И прежде чем она успела среагировать, он резко притянул её к себе, сжав её талию своими сильными руками, и поцеловал. Это был не мягкий и осторожный поцелуй, а долгий, голодный, жадный, будто он пытался влить в этот момент всё то, что не сказал за эти недели. Его губы двигались по её с упорством, с тоской, с криком внутри — как будто она была единственным, что удерживало его на поверхности. Моника на мгновение замерла, сердце застучало оглушительно. Мир вокруг исчез. Только жар его тела, запах любимой кожи, пальцы, сжимающие её чуть крепче, чем следовало бы, и губы, не отпускающие. Она хотела оттолкнуть. Должна была. Но руки сами сжались на его рубашке, прижимая его ближе. Поцелуй становился глубже, её дыхание спуталось, голова закружилась. Сириус отстранился только тогда, когда у обоих уже не осталось воздуха. Он смотрел на неё так, будто без неё не дышал всё это время. Лицо его было близко, а на губах — дрожащая усмешка, наполненная внутренним надломом. — Не лги, Моника, — прошептал он, лбом касаясь её. — Ни мне, ни себе. Она закрыла глаза. Губы всё ещё горели. А в груди что-то ломалось. — Ты идиот, — выдохнула она, срывающимся шёпотом. — Но твой идиот, — ответил он тихо и, коснувшись её щеки, снова накрыл её губы. На этот раз нежно, будто извиняясь.