Часть 3

      — Панталоны, серьезно, Риддл? — подумала Гермиона, глядя на него во время трансфигурации. — Они называются трусиками.       Так уж получилось, что в Великобритании, которая не является родиной магической войны, профессора гораздо строже относятся к подготовке к ЖАБА, чем те, кто остался на седьмой год обучения Гермионы, хотя пытки Кэрроу в ее время, возможно, немного помешали учебе. В это время Дамблдор готовил студентов к письменной части экзамена по теории, рассказывая о плотности и массе, чтобы объяснить фундаментальные тонкости того, почему сложнее трансфигурировать несхожие по форме предметы из одного в другой, например, из мягкого в твёрдый и наоборот, и Гермиона усмехнулась про себя.       — Ты превратился из мягкого в твёрдый, Риддл? — думает она, но Риддл не реагирует, и она пробует еще раз.       — Если мои трусики показались тебе такими шокирующими, то могу только представить, что ты подумаешь о тех, что на мне сейчас, они показывают всю мою попку, — и да, она видит напряженные мускулы на его сжатой челюсти, пока он тем не менее плавно завершает трансфигурацию своей подушки.       — Иногда, когда я остаюсь одна и возбуждаюсь, я натягиваю поясок, чтобы подразнить себя, — и его уши снова краснеют, и ох. На самом деле у Гермионы есть только одна пара стрингов, на случай, если придется побеспокоиться о том, чтобы не было видно швов, но она знала, что так будет лучше, и специально надела их на занятия только по этой причине — для справки, конечно же.       — Эта подушка, которую ты держишь, похожа на ту, на которую я иногда садилась дома и терлась о нее, не зная ничего лучшего, — и он отстраняется от нее, как от ожога. — А давай я сяду тебе на лицо и потрусь о тебя. Ты сможешь чувствовать мою обнаженную попку, и будет проще простого сдвинуть мои трусики в сторону и заставить твой рот прокричать в мою киску.       Гермиона с ликованием наблюдает за тем, как Риддл суетится, пока не чувствует, как трусики неоспоримо скользят по ней.       — О. Я намокла.

***

      В тот вечер она вернулась в класс Трансфигурации после комендантского часа. Занятия седьмого курса по ЖАБА были назначены последними, поэтому подушки, над которыми студенты работали ранее в тот день, все еще были на месте. В свете луны, падающего в окно, Гермиона видит, что ее подушка — льняная с едва заметными акцентами в виде бисера и застиранной ткани — выглядит довольно мило рядом с подушкой Риддла, явно шелковой или атласной, темного, приглушенного цвета, который размывается на свету, но последний раз она видела, что это была лесная зелень.       Ее пристальный взгляд не означает, что она не заметила изменения в воздухе, когда дверь бесшумно открылась — она была на взводе с тех пор, как попала сюда… нет, с тех пор, как началась война.       Повернувшись, она произносит Гоменум Ревелио, просто чтобы кто бы это ни был, знал, что она знает, но это Риддл, и он не стал бы беспокоиться о Дезиллюминации или ещё о чём-то. Гермиона смотрит, как он взмахом палочки запирает дверь, глаза темные, а кожа жутко бледная в лунном свете.       — Тебе нужно остановиться, — сказал он ей, замерев в метре от нее. — Чего бы ты ни думала добиться этим, все должно закончиться.       — Ну, не знаю, меня всё вполне устраивает, — отвечает Гермиона и накладывает на его невербальный Коллопортус несколько глушащих и отталкивающих чар, сплетая их с самыми сильными чарами, которые она знает, по всему помещению класса. Риддл оценивающе смотрит на неё. Гермиона не выпендривается; просто ей было скучно здесь — беспомощной, расстроенной, — если бы не ее последняя психологическая война со стоящим перед ней мальчишкой.       — Хочешь немного поваляться на подушках? — сладко спросила она, и Риддл в секунду переключился с оценивающего взгляда на каменное, заметно напрягшись, прежде чем огрызнуться.       — Я хочу, чтобы ты перестала думать обо мне подобные вещи. Это неуместно и это… — он прервал себя.       Гермиона улыбнулась ему.       — Пожалуйста, продолжай, Риддл. Ты ведь не собирался сказать, что это отвлекает? А сегодня на уроке ты отвлекался, думая о моих стрингах? Они на мне прямо…       — Я не хочу знать, что такое стринги, не говоря уже о том, что ты их носишь! Перестань рассказывать мне об этом! — Гермиона добавила еще больше меда в свою улыбку, делая попытку снова приподнять юбку, и Риддл, выйдя вперед, остановил ее прежде, чем она успела это сделать, и навис над ней. — Невероятно. Ты всегда так бросаешься на людей? — прошипел он. — Ты шл…       Рука Гермионы поднимается раньше, чем она успевает подумать, и ударяет его по лицу.       Риддл медленно откидывает голову назад, Гермиона видит даже несмотря на отсутствие в комнате всех цветов, что его щека горит. Его глаза сверкают, а плоскости лица представляют собой разительный контраст света и тени, пока он смотрит на нее.       — Я не шлюха, — спокойно ответила она ему. — Это унизительно, хотя, полагаю, в этом и был смысл. Что касается меня, то это неверно.       — Удивительно, — с усмешкой говорит Риддл.       — Если у меня был сексуальный опыт с кем-то, это не значит, что я распутная, и в распущенности нет ничего плохого, пока она никому не вредит, — чопорно отвечает она.       — Кто? — Гермиона бросает на него странный взгляд.       — Ты его не знаешь, — сказала она, и это правда. Нет смысла ему врать, он же Легилимент.       — Кого я не знаю? — спросил он, и это был глупый вопрос, потому что она проучилась в Хогвартсе всего три месяца, но он нажал, — Тогда какой он?       — Он старше…и он играет в квиддич…       — Как я могу не знать кого-то, кто играет в квиддич? Ты же не имеешь в виду игрока в квиддич? Это, знаешь ли, незаконно, когда взрослый мужчина занимается сексом с подростком, — Гермиона перебивает, недоумевая, что происходит.       — Он был студентом, чуть старше меня на тот момент. И ты его не знаешь, потому что он не местный… — Риддл останавливается, замешкавшись.       Но Гермиона тоже растерялась, потому что Риддл отвернулся от неё и зашагал дальше.       — Итак, ты никак не могла встретить ученика из Дурмстранга — Гриндельвальд держит школу под замком. — Затем он крутанулся на месте и, сузив глаза, сказал, — Дай угадаю, какой-то французский мальчик, один из тех беженцев из Шармбатона, — Боже, Риддл ведёт себя хуже, чем Рон… — Кто такой Рон? — спросил он, и Гермионе захотелось, чтобы Гарри был здесь и увидел это… — Значит, его зовут Гарри?       Он кривит губы и говорит: «Не шлюха, конечно».       В ответ Гермиона ударяет его по другой щеке, а он напряженно уставляется на нее. Он слегка приоткрывает рот, и его язык высовывается, чтобы увлажнить рот. Она видит, как его глаза пробегают по ее лицу, а затем опускаются вниз, словно изучая ее рот, и, Мерлин, ему понравилось, когда она… и она почувствовала, как внутри нее зашевелилось что-то теплое, словно ей это тоже понравилось…       — Это было всего один раз, — пролепетала она, и правда, что на нее нашло? Что происходит? Ее ладонь жжет. — Он был достаточно мил… — она запинается, боги, зачем она ему это рассказывает, — но это было как-то… — Риддл смотрит на нее, его глаза почти черные, а ресницы такие длинные, как тени в комнате, что Гермиона немного завидует им, пока она с трудом заканчивает, — разочаровывающе.       К этому моменту она уже начинает съеживаться, поэтому отводит взгляд, чтобы сосредоточиться на его значке старосты.       — Это… это не было… это было не так хорошо, как когда я… когда я пробую что-то сама.       Лицо пылало. Ей пришлось поднять глаза, чтобы посмотреть на Риддла, когда она почувствовала на себе его тяжелый взгляд. Он стоял прямо и неподвижно, а его руки свободно лежали по бокам. Взгляд абсолютно серьезный.       — Так что же заставляет тебя чувствовать себя хорошо? — негромко спросил он. — Как ты прикасаешься к себе?       Они оба на мгновение затаили дыхание, изучая друг друга.       — Покажи мне.       Гермиона посмотрела в непроницаемые глаза Риддла. Этот мягкий, широкий рот, застывший в своей серьезности.       Она не сводит с него глаз, пока снимает туфли и расстегивает пуговицы на юбке, и видит, как его язык снова высовывается, чтобы смочить уголок рта. Он блестит, как маленький прожектор. Она не сводит с него глаз, чувствуя, как юбка падает к ногам, но потом вынуждена отвести взгляд, чтобы отступить и повернуться, но спотыкается о подушки. В этот момент она слышит вдох и думает: «Ах да, мои стринги», и наклоняется, чтобы стянуть их, но они мокрые, и Риддл, наверное, не может этого не заметить, она чувствует, как они прилипают к ней на пути по ногам, и, может быть, он действительно может это заметить, может быть, он тоже это видит, видит, какие у нее влажные бедра при такой яркой луне, может быть, они блестят от блеска, поэтому она поспешно поворачивается, чтобы снова посмотреть на него, и тут его глаза расширяются.       — Твои волосы, — говорит он, и Гермиона смотрит туда, где его внимание сосредоточено между ее ног, и, право, она полагает, что, помимо того, что ее нижнее белье слишком мало для этого времени, люди, вероятно, не используют чары Депилятора, чтобы удалить волосы на лобке. Ей приходится сглотнуть, прежде чем она обретает голос.       — Это… — и тут ей приходится снова сглотнуть, потому что ее голос дрожит — ух, она уже делает это, по видимому, поэтому повторяет про себя более твердо, говоря ему, — Это то, что заставляет меня чувствовать себя хорошо, — и откидывается на подушки, раздвигая ноги.

***

      Она думает, что, должно быть, действительно сошла с ума. Том Риддл стоит над ней, пока она лежит на подушках с урока Трансфигурации, не снимая рубашки и джемпера, при этом оставаясь голой снизу — ну, голой, если не считать носков.       Гермиона говорит ему, что ей нравится начинать с ощупывания себя, сжимать ладонью там… внизу, и она также зажмуривает глаза, потому что ей еще никогда не приходилось так обнажаться перед кем-то, она не верит, что делает это с ним, но тут в ее внутреннее смятение вклинивается его голос.       — Мерлин, — услышала она, и в его голосе прозвучал мрачный смешок. — Такое впечатление, что ты стесняешься.       Это выбивает ее из колеи.       — О, а ты такой смелый, да? — воскликнула она, держа руку между ног. — Ты довольно далеко, Риддл, почему бы тебе не подойти и не посмотреть получше?       У Риддла сжимаются челюсти, но он опускается перед ней на колени, а затем его глаза становятся такими же широкими, как и прежде, потому что Гермиона раздвигает ноги еще шире — в детстве она занималась балетом и фигурным катанием, поэтому она довольно гибкая.       — Правильно, Риддл, — задыхается она, потому что вдруг обеими руками раздвигает половые губы, словно хочет, чтобы он все увидел, а затем одной рукой придерживает раздвинутые губы, а другой теребит и легонько шлепает по ним, ощущая влажные прикосновения к своему клитору. — Приятного просмотра. — И подкрепляет эту мысль ударом ноги по его лицу.       Как и тогда, когда она дала ему пощечину, он снова повернулся к ней лицом с блеском в глазах и наклонился ближе. От этого движения ее нога скользнула на его плечо.       — Конечно, я смотрю, — пробормотал он, и его лицо стало похоже на какую-то зловещую картину. — Я смотрю на то, как ты бьешь себя по пизде, словно тебе это нравится. Ты любишь смешивать боль с удовольствием? — рука Риддла поднялась, чтобы обхватить выпуклость на брюках, и он сжал себя в кулак задавая вопрос.       — Да, — отвечает Гермиона, зажав клитор между пальцами и издавая стон.       Риддл резко начинает расстегивать пуговицы брюк одной рукой, придерживая себя другой, движения при этом отрывистые.       — Вот и все, — говорит он, добираясь до конца пуговиц. — Скажи мне, что заставляет тебя чувствовать себя хорошо — покажи мне. — Гермиона снова застонала, потому что у Риддла вообще довольно приятный голос, а сейчас он стал еще глубже.       — Мне нравится проводить пальцем по моей… моей щели, — задыхается она, наблюдая за тем, как он вынимает свой член. — Только одним для начала, — говорит она и проводит средним пальцем вверх-вниз, чувствуя, как начинает течь, пока смотрит на эрекцию Риддла.       Красиво.       Он длинный, хотя она и не видела достаточно, чтобы сравнивать, но может сказать, что он длиннее среднего. А лунный свет творит с ним чудеса — делает его похожим на мрамор, отбрасывая резкую тень на гребень, проходящий по нижней части его длины. Головка выглядит гладкой и блестящей.       — Мне нравится, — говорит она, убирая с лица непослушный локон. — Мне нравится вот это… — она показывает Риддлу, как указательным и средним пальцами обхватывает свой клитор и катает его маленькими медленными кругами, а сама откидывает голову назад и стонет. — Мне нравится представлять, как кто-то трется своим членом прямо об него.       В обычной ситуации она бы покраснела, услышав хлюпанье пальцев, трущихся об ее плоть, но тут она услышала отчетливый, повторяющийся звук шлепков, наполняющий комнату наряду с ее собственными звуками, и подняла голову, чтобы увидеть, как Риддл трахает кулак. Он сгорбился над ней, со спадающей на лоб темной прядью, полностью одетый, если не считать отброшенной в сторону мантии, с твердым обнаженным членом в руке.       — О чем ты думаешь? — спросила она его.       Она чувствует, что начинает возбуждаться, пока наблюдает за тем, как Риддл смотрит на нее.       Его голос звучит сквозь зубы, когда он говорит.       — Я думаю о том, чтобы потереться членом о красивый, набухший маленький клитор…       — Это… это то, о чем ты думаешь…       — Я бы мучил этот сочный кусочек тебя, пока ты не зарыдала, — Гермиона почувствовала, как в ее нутре разливается тепло.       — Это ты будешь плакать, потому что это все, что ты получишь — я заставлю тебя умолять о моей пизде, и я все равно не дам тебе ее, — она слегка толкнула его ногой в плечо, чтобы усилить эффект.       Он хрипло вскрикивает, а затем начинает качать бедрами, откидываясь назад, нависая над ее телом и глядя вниз так, словно рука, которую он трахает, на самом деле она. Его рука двигается в бешеном ритме в такт его толчкам, и шум мастурбации превращается в чавкающие шлеп-шлеп-шлеп; Гермиона начинает сильнее сжимать свой клитор.       Некоторое время в комнате остается только этот звук — звук их кожи.       Суставы Гермионы начинают болеть, пока напряженные пальцы продолжают яростно кружить по ее клитору. Все вокруг такое скользкое, и это так приятно, но недостаточно, поэтому она просто выгибает бедра, но робко — потому что вдруг снова застеснялась, должно быть, это связано с… с толчками. Она толкается в свои руки навстречу ему, а он наклоняется над ней, покачивая бедрами и сверля ее кулаком, и они не касаются друг друга, за исключением ноги, которую она положила ему на плечо, чтобы удерживать его на расстоянии.       Она смотрит на его эрекцию и видит, как он проводит большим пальцем по головке, чтобы спустить влагу по стволу. Она смотрит, как блестящий кончик его члена появляется и исчезает под тонкой крайней плотью с влажными щелкающими звуками. Жемчужины жидкости, скопившиеся на кончике, стряхиваются и падают на ее бедро. А потом она смотрит на его лицо из-под ресниц и — это такая ужасная привычка, родители всегда пытались напомнить ей, когда она это делала — закусывает губу.       Риддл застонал.       — Это, — говорит он с шелестом в голосе — Мерлин, это такой глубокий, мрачный голос, — это ужасная привычка, мисс Грейнджер.       И, может быть, дело в неконтролируемом чувстве стыда, которое она испытывает из-за давно отзвучавшего выговора, или, кто знает, может быть, дело в том, как он смотрит на нее холодными, темными, сияющими глазами и отрешенным лицом — член стоит и выглядит таким же холодным в мрачном лунном свете, его тело нависает над ней, доминируя в поле зрения — это заставляет Гермиону теребить клитор ещё быстрее, подаваться бёдрами навстречу ему, чувствовать, как она заводится, напрягается, морщит лицо, когда захватывает нижнюю губу между зубами, тянет, и…       — О-о-о, — вырвался из ее горла жалкий, скрипучий, высокопарный звук, едва ли похожий на настоящий слог, и она услышала, как Риддл захрипел, увидела, как он подался вперед, и его сперма брызнула на ее джемпер, по прямой линии до лобка, он выругался и с помощью члена, все еще зажатого в кулаке, оттолкнул ее слабые пальцы от клитора, чтобы потереть набухшую головку о ее уставшую, опухшую промежность.

***

      Гермиона пытается найти трусики с помощью Акцио, пока Риддл наблюдает за ней, засунув руки в брюки, выглядя безупречно, как всегда.       С четвертой попытки она замечает край кружева, выглядывающий из одного из его карманов. На мгновение она задерживает на нем взгляд.       Затем она разворачивается на трясущихся ногах и снимает защитные чары.       Ее все еще трясет, когда она пробирается через портрет Толстой дамы обратно в постель.