Часть 5

      Они согласны с тем, что такой предмет как Защита неприкасаем. Чары, Гербология и Зелья тоже, потому что представляют угрозу безопасности, к тому же они оба довольно конкурентоспособны на этих уроках, даже если фаворитизм Слизнорта по отношению к Риддлу чертовски глуп.       Уход за магическими существами — профессор не Хагрид, так что Гермиона планирует сдать экзамен в этот раз — тоже будет под запретом, как и Астрономия, поскольку никто из них не хочет падать с башни.       На Трансфигурации тоже никаких пошлых мыслей, потому что они закончили изучать основы и после рождественских каникул перейдут к практическому применению превращений человека в животное; перспектива размышлять о гениталиях друг друга, превращаясь в четвероногих, наводит на мысль о катастрофе.       Все, чем они будут делиться на лекциях или при работе с пергаментом, будет открытым полем.       Гермиона сидит на уроке Нумерологии и думает о том, какая она мокрая внизу, мучает его знанием о том, какая она мягкая внутри, как она не позволяет ему вводить в себя ничего, кроме пальцев. Она думает о том, как его обычно спокойное лицо становится таким напряженным и озабоченным, как четкая линия челюсти портится от того, что он скрежещет зубами. О том, как его волосы всегда падают набок, когда он трясется и толкается в кулак, представляя, что его рука это она, что он трахает ее. Звуки, которые он издает в разочаровании.       Она рассказывает ему на Древних Рунах о том, как в последнее время, перед тем как заснуть, она сжимает ладонью свою киску, думая о нем — потому что теперь она думает о нем даже вне занятий — и как неизбежно один из ее пальцев пробирается внутрь, недостаточно длинный, не такой, как у него.       Она пялится в его затылок на Истории магии и начинает размышлять, как бы это было, если бы она позволила ему трахнуть себя. В последнее время она пренебрегала своим обычным чтением перед сном, представляя, как он будет ее трахать. Она думает о том, что даже начала играть со своей задницей, нуждаясь в любом прикосновении, потому что чувствовала себя такой пустой, когда там не было чертова Риддла.       Остальные ученики начинают оживать, сигнализируя об окончании урока. Риддл по-прежнему сидит за своим столом и дописывает конспекты, движения его довольно суетливы, а пишет он довольно яростно — Гермиона уверена, что обычно он не пишет небрежно.       Она еще немного поразглядывала его. Как можно быть таким симметричным?       — Может быть, не так уж плохо было бы позволить ему. Когда я была с Виктором…       Внезапно ее взгляд на Риддла преграждается, потому что он оказывается стоящим прямо перед Гермионой. Она испуганно смотрит на него, прежде чем обвести взглядом всех присутствующих. Они так не поступают, они не общаются там, где их видят другие — если только они не пытаются ответить на вопросы профессоров раньше других — и если они будут вдвоем, другие студенты начнут задаваться вопросом, кто из их сокурсников отсутствует, кто должен выполнять роль сопровождающего…       —Так вот как его зовут, — шипит Риддл на Гермиону, а она смотрит на него с недоумением.       — О чём ты говоришь, Риддл? — шипит она в ответ, бросая взгляд на Биннса, но тот просто копошится и бормочет себе под нос, не обращая на них никакого внимания. Риддл хватает ее за запястье — Гермиона снова оглядывается по сторонам, возможно этот период времени идиотский, но это не значит, что она ищет скандала — и тащит ее через Проход Нечисти.       — Правда, Риддл, Зал наказаний? — спрашивает она, когда они входят в комнату. Она нетерпеливо взмахивает палочкой, чтобы добавить несколько вариантов Конфундуса на случай, если появится смотритель; Аполлион Прингл тот еще говнюк. Риддл лишь мрачно смотрит на нее.       — Что? — спрашивает она. — За что ты на меня так смотришь? В этот раз я даже ничего не делала, — добавила она.        — О, ты сделала очень много. Я прекрасно слышал, как ты сравнивала меня с тем старшекурсником, — и она пристально посмотрела на него.       — Верно, — сказала она. — Сейчас время обеда. — Она проталкивается мимо него к двери, но он хватает ее и притягивает к своей груди, а затем наклоняет над одним из столов.       — Наверное, это Павловское, — думает она, потому что уже задирает мантию и юбку, и сдвигает трусики — на этот раз наколдованные стринги — они на самом деле довольно удобные, — пальцы Риддла уже там, входят в неё сзади. Гермиона узнает звуки расстегиваемой пряжки его ремня, затем ткань его брюк сдвигается, и вот уже горячий, тяжелый член скользит вверх и вниз между ее половых губ.       — Значит, ты играешь с собой и думаешь о нем? — услышала она слова Риддла, и как, черт возьми, он мог так истолковать ее мысли?       — Не говори глупостей, я просто экспериментировала и я не думала о Вик…       —Не произноси его имя! — рявкнул он. Твою же мать.       Его член исчезает с ее задницы. Гермиона слышит звуки его дрочки и чувствует, как его пальцы продолжают погружаться в нее. Влага размазывается повсюду.       Вдруг к ее анальному отверстию прижимается палец.       — Я не могу тебя винить, — продолжил он. — Я не знаю, как кто-нибудь…— палец на ее складке исчезает, — не захотел бы поиграть, — он спустился вниз для жесткого, полноразмерного шлепка, — с этой тугой, — еще один шлепок, — круглой, — шлепок, — задницей, — шлепок.       Рука, которая шлепала ее, возвращается, чтобы зачерпнуть влаги и поднести ее к дырочке. Риддл грубо стиснул задницу, а затем ввел внутрь большой палец.       — Блядь!       Но Риддл только сильнее сжимает ее ягодицы, проникая пальцем внутрь.       — Ты такая горячая внутри — все в тебе такое горячее. Люди думают, что ты какая-то ханжа, материализовавшаяся из неизвестных мест, но я знаю правду. Ты сучка в течке. — От его хватки наверняка появятся синяки, если уже не появились, Гермиона просто знает это, затем его большой палец погружается до первого сустава.       Риддл стал делать небольшие толчки кулаком по складкам ее щек, а затем внезапно просунул свой член между ее ног.       — Давай, сожми, — сказал он, слегка шлепнув ее по бедру. Гермиона подпрыгнула и рефлекторно сжала бедра.       — Хорошая девочка. Вот так, — он дышит, и его член плавно скользит между ее ног благодаря вытекающей и покрывающей их повсюду влаге. Пальцы Риддла вынимаются из ее лона, чтобы погладить клитор точными движениями, и мышцы на бедрах Гермионы сжимаются еще сильнее от удовольствия — его член борется за то, чтобы войти внутрь…она начинает извиваться…       — Я уничтожу тебя, — сказал Риддл, его дыхание обжигало ее ухо. — Я широко расколю тебя своим членом. К концу ты будешь капать от того, как сильно ты наполнена; я буду иметь тебя во все дырки. Никто больше не прикоснется к тебе, потому что ты будешь испорчена мной.       Он безжалостно проникает между ее ног, толстый, горячий, требовательный, скользит по губам ее плоти, и она смотрит вниз, чтобы увидеть, как он выпячивается вперед с каждым жестким толчком, его пальцы пытаются разорвать ее клитор… Все вокруг напрягается, ее складка смыкается вокруг большого пальца Риддла, ее попа и бедра сжимаются, все ее тело извивается от давления ее кульминации…       Риддл лишь еще крепче прижимает ее к себе, угрожающе дыша ей в ухо, и шум их тел перекрывает тупые удары его одетого тела о ее, и звон пряжки его ремня, когда его таз толкается внутрь, и хлюпанье от их совместных усилий, и этот глубокий голос, говорящий, что он собирается поставить ей синяки изнутри… В последний момент он отстраняется, чтобы прижать головку члена к ее заднице и извергнуться прямо в нее.

***

      Гермиона пытается встать, но Риддл просто переворачивает ее на спину и сгибает ноги так, что колени почти касаются ее ушей. Он гладит оба отверстия длинными, тщательными движениями, кожа липкая; его сперма вытекает из нее, впитываясь в пояс юбки, пока она дрожит, подняв конечности вверх.       — Красиво, — говорит Риддл, впиваясь в тонкую кожу ее лодыжки. Но он не смотрит на работу, которую проделал с ней, он смотрит ей прямо в глаза. Рука, обхватившая ее лодыжку, становится похожей на кандалы.

***

      В конце концов она ковыляет в Большой зал, надеясь, что там осталось несколько заварных пирожных.

***

      Проходит время, и вот уже близится конец рождественских каникул. Гермиона осталась в Хогвартсе в этом времени она одна, ей некуда и не к кому идти. Сейчас она в библиотеке, потому что… ну, а где ей еще быть, черт возьми?       Риддл тоже здесь, потому что у него тоже никого нет, но он сидит за другим столом, склонившись над эссе. Эти двое не обращают друг на друга внимания. Существует молчаливое понимание того, что библиотека священна.       Гермиона уже знала весь материал и могла записать его по памяти, но Мерриуэзер из тех профессоров, которые требуют цитат и ссылок; ей пришлось встать и подойти к полкам в поисках книги Квентина Тримбла «Темные силы: Руководство по самозащите». Она с раздражением обнаруживает, что все экземпляры сданы на каникулы.       — Заебало, — она злится на глупых студентов, стащивших запасные экземпляры основных материалов для чтения; на то, что общая комната Гриффиндора, где Гермиона оставила свой экземпляр книги, находится в шести чертовых пролетах от библиотеки; на дурацкую шерстяную юбку, которая натирает сильнее, чем та, что была в её время; на то, что застряла в пустой школе, где нет никого — преподаватели не в счёт — никого, кроме юного Волдеморта, который оказался грязным извращенцем, но всё ещё умудряется вести себя как ханжа — грязный извращенец-ханжа, от которого у Гермионы мокрые трусики. Она злится, на то, что все еще торчит в прошлом.       Она отворачивается к окну, чтобы выглянуть наружу, но тут ее взору предстает территория Хогвартса, затянутая снегом и поражающая своей суровостью. Она не может унять дрожь при мысли о том, как одиноко она чувствует себя в этот момент. Как сильно она скучает по Гарри и Рону, своим лучшим друзьям. Она почувствует, как щиплет глаза.       На улице светло, поэтому она не видит отражения Риддла в стекле, когда он приближается к ней.       — Я, — слышит она голос, внезапно раздавшийся за спиной прозвучавший очень низко, — не могу думать с тех пор, как ты попала в эту школу. — Его слова взъерошивают ее кудри, а руки поднимаются и обхватывают ее за бедра.       Затем Риддл разворачивает ее к себе и целует.       Они встречались, смотрели и прикасались друг к другу, произносили угрозы и выкрикивали проклятия, были грязными, но ни разу не поцеловались.       — Библиотека неприкосновенна, — сквозь слезы оцепенело подумала Гермиона.       Рот Риддла мягко прижимается к ее рту, губы чуть раздвинуты, странно щедрые. Он приникает к ней, успокаивая своим длинным языком, и тот неуверенно выглядывает, когда он раздвигает рот, безмолвно прося встретиться с ней взглядом. Он издает один из своих глубоких звуков, когда она расслабляет челюсти и протягивает свой язык в ответ. Гермиона посасывает его губы, а затем язык и чувствует, как он стонет. Их дыхание смешивается в теплые струйки. Его руки тянутся к ее щекам, чтобы вытереть слезы.       — Боже, — думает Гермиона, чувствуя, как пальцы ног начинают скрючиваться в туфлях. Кажется, у нее еще никогда не было такого поцелуя. Это намного лучше, чем с Виктором. Гораздо лучше, чем тот, что был у них с Гарри. Мерлин, это может быть даже лучше, чем когда они с Роном…       Ее бред прерывает Риддл, который внезапно отстраняется от нее.       — Ты целовалась со своими друзьями.       Гермиона просто смотрит на него, дезориентированная, откинув голову назад.       — Я больше не хочу с ними встречаться.       Все еще ошеломленная, Гермиона умудряется спросить: « Почему ты хочешь встретиться с моими друзьями?».       Риддл нахмурится в ответ.       — Чтобы убить их.       Тогда рот Гермионы выходит из мечтательного оцепенения.       — Ты этого не сделаешь, — огрызнулась она.       Но выражение лица Риддла становится грозным. Он не употреблял слово «шлюха» с того самого первого раза — хотя его бедра судорожно дергаются, когда Гермиона упоминает его вслух или думает о нем — но смысл в его словах ощущается, когда он говорит: «Так ты целуешь всех своих друзей, Гермиона? Я твой друг?»       — Нет, ты мне не друг, — отвечает она, и он вздрагивает.       Она успокаивается.       — Том, — она вздохнула, мысленно называя его так уже некоторое время — трудно не называть, когда кто-то засовывает тебе палец в задницу — она произнесла его имя со вздохом, потому что Риддл… нет, Том… Том — разгладил свое лицо до пустой маски, а Гермиона ненавидит это, она так сильно ненавидит это выражение.       — Я не знаю, кто ты, — сказала она. — Ты не мой друг. Ты… ты что-то большее. Что-то другое.       Она колеблется.       Она смотрит на него, видит это внимательное лицо, и в груди у нее что-то щемит. Она чувствует, как напрягается в ответ, словно все в ней болит.       — Ты нечто большее.       Гермиона не знает, что она здесь делает, зачем она здесь, есть ли вообще какая-то причина. Но она знает, что с ним ей лучше. Из-за него. Гермиона смотрела на парня перед собой и думала о том, что он такой же, как она всегда думала, но и другой одновременно. Больше.       — Виктор не был моим другом. Он был просто… просто человеком, который впервые в жизни увидел во мне девушку, который заинтересовался мной, и с которым я потеряла девственность. Но он был старше, как я уже говорила, достаточно взрослым, чтобы я знала, что мне следовало подождать, и это было не очень хорошо, хотя он и пытался, — поспешно добавляет она, и Том тяжело выдыхает.       — С Гарри поцелуй был… нам просто нужно было убедиться, что это не так, что мы действительно просто друзья, лучшие друзья, а Рональд…       — Перестань говорить о них, — перебивает Том, затем накрывает Гермиону своим ртом, и это совсем не похоже на предыдущий поцелуй, потому что его язык пробирается внутрь и облизывает нёбо, решительно и голодно, а его рука задирает юбку, чтобы схватить ее за задницу. Гермиона застонала и попыталась поцеловать его в ответ, но он лишь отстранился и пробормотал ей в висок: «Лучше надейся, что я никогда не встречу этих твоих друзей, им не понравится то, что произойдет».       Она почувствовала, как ее лицо побагровело.       —Перестань, ты хоть понимаешь, что ты звучишь как…       — Да, как человек, который понимает, что между двумя людьми есть уместные границы…       — О, так вот что это такое? Жаль, что тебя так и не научили «уместным границам» в разговоре, когда один человек не перебивает другого…       — Да, очевидно, ты эксперт в этой области, — внезапно говорит Том, прижимая ее к полкам, и они снова наваливаются друг на друга, рты смыкаются, сталкиваясь и мешая друг другу.       Рука Тома переместилась с ее щеки на задницу, средний палец провел по ее клитору и вниз по щели, собирая влагу, прежде чем войти внутрь. Ее трусики под юбкой сдвинуты в сторону, но они не успевают скрыться от резкого прилива влаги, когда он вводит палец внутрь, словно удерживая ее на крючке.       Именно тогда, когда Гермиона срывает с себя джемпер, обхватывая ногами талию Тома, а он поднимает и прижимает ее к книгам, она понимает, что что-то забыла, и судорожно достает палочку. Сейчас каникулы, в библиотеке никого нет, но нужно учитывать присутствие сотрудников Хогвартса. Она поспешно ограждает их территорию отталкивающими, разочаровывающими и сбивающими с толку заклинаниями, и все это с треском проваливается, потому что она течет, но Том делает паузу и поднимает брови.       — Ты совершенствуешься.       Гермиона просто хочет проглотить побольше его низких звуков в свой рот, и он смеется, когда она тащит его обратно.       — Ты ведь понимаешь, что сделала это без слов, не так ли? — пробормотал он ей в губы, расстегивая брюки одной рукой, но она лишь опустила палочку, чтобы запустить пальцы в его волосы, и тогда он сам отстранился. Она смотрит, как он добавляет Оглохни — точно, заглушающее заклинание, как же Гермиона забыла, — но потом он передумывает и удваивает все, что наложила сама Гермиона. Понятно, что никто из них не хочет, чтобы их прерывали.       Даже если бомба немецкого истребителя каким-то образом проскочит мимо защитных сооружений замка, она всё равно не сможет их коснуться.       Он разорвал ее блузку.              — Дай-ка взглянуть…       Верно.       Об этом Гермиона уже забыла.       Ее гламурные чары.       Ведь библиотека — это святое.       Гермиона безвольно повисает, прижатая к книжной полке, пока Том молча стягивает с нее рукава рубашки.       — Со мной кое-что случилось, — говорит Гермиона. — Я не хочу об этом говорить.       Том смотрит на шрам от проклятия, который тянется от ее груди до пупка. Он видит слово «грязнокровка», вырезанное на ее руке.       — Верно, я магглорожденная, — произносит Гермиона и скрещивает руки, чтобы прикрыться, сердце колотится, она жалеет, что не надела лифчик, готова корчиться, брыкаться, бежать. Том лишь продолжает странно смотреть на нее.       — Ты действительно думаешь, — говорит он, — что я этого не знал? Ты понятия не имела о помолвках чистокровных, — Гермиона вздрагивает; тогда почему он продолжал подходить к ней после того первого раза, почему он продолжал искать ее?       — И ты действительно думаешь, — продолжает Том, — что я не знаю, что ты не отсюда? Не из этого времени? У тебя лондонский акцент, но ты ничего не знаешь о рейдах. Ты не говоришь об этом с другими магглорожденными, не замораживаешь еду со столов, чтобы оставить ее или отправить обратно… Когда я нашел тебя в коридоре, на тебе были джинсовые чулки…       — Они называются скинни-джинсы, — перебивает Гермиона, а Том теряет терпение.       — У тебя все было видно, просто невероятно, как нося их твоя кровь могла циркулировать, — говорит он. — И это твоё нижнее бельё… Будущее должно быть очень гедонистическим… — Том неосознанно прижимался к Гермионе бёдрами, пока говорил, она схватила его член и поднесла к своей промежности.       Головка задевает ее и с хлюпаньем проталкивается внутрь.       — Чертовка, — шипит он, втягивая в себя воздух. Гермиона ничего не ответила, потому что была занята тем, что пыталась разогнать дыхание, которое застряло у нее в горле. Мерлин, конечно, к тому времени она уже много раз видела его член, но почему он такой большой? Это совсем не похоже на тот раз с Вик…       — Ничего подобного, — вмешался Том с глубоким толчком. Гермиона не одобряет этого, но она хнычет, когда он входит еще на дюйм. — Я собирался не торопиться с тобой, но тебя нужно проучить, — и тут он вводит остаток члена, и она переводит дыхание, чтобы снова задышать, и кажется, что это не его бедра прижимают ее к книгам, а его член, проникающий глубоко внутрь. Он выругался, разве она не делала этого раньше, почему она такая тугая.       — Такая, блядь, тугая, — шипит он, и вот он снова, этот поганый рот, от которого все тело Гермионы пылает жаром. — Как эта пизда все еще такая. Блядь. Тугая. — Каждое слово он подкрепляет очередным толчком.       — Придется тебя вскрыть.       Его толстый член мучительно выходит и затем вонзается обратно.       — Нннх…       Он трахает ее прямо через трусики и юбку.       Гермиона обхватывает его ногами, а он держит ее руками за ягодицы, чтобы она не шевелилась, пока он входит в нее, отправляя книги на пол. Ее грудь кажется просто огромной, она подпрыгивает от каждого толчка, и вдруг он начинает двигаться быстрее, трахать, очень глубоко, она смотрит на лицо Тома, на его идеальные брови и прямой нос, на его темные глаза, и его губы начинают кривиться в ответ.       Он внезапно отстранился.       — Ты сейчас кончишь, — говорит он, а затем поворачивает ее лицом к полкам.       Он скользнул обратно. Взял ее за руку и стал поглаживать клитор.        — Ты сейчас кончишь на мой член, Грейнджер, сделай это, — приказывает он, и она стонет, выгибает спину, толкаясь на него, и они падают на пол.

***

      — Я начинаю ценить то, что не снимаю их, — говорит Том.       Он запустил руку в ее хлопковые трусы, а другую в ее волосы, — Эти твои волосы, блядь, Грейнджер, — используя их как вожжи, чтобы оттягивать ее назад с каждым толчком в нее.       Гермиона с ужасом понимает, что пускает слюни на корешок « Магической теории защиты» Слинхарда, но внезапно она тоже застонала, потому что Том переместил свои руки на ее талию, чтобы снова насадить ее на себя еще сильнее, чем раньше.       Она потеряла дар речи после того, как развалилась на части под его пальцами, и то, как Том упирается в это место внутри нее, заставляет ее набухший клитор пульсировать в агонии от дополнительной стимуляции. Все, на что она способна это принимать его член так глубоко, что кажется, будто он ударяется о заднюю стенку ее горла, и смиряться с позорными звуками, вырывающимися из нее.       Его хватка ослабевает. Он снова заключает ее в свои объятия, в то время как его толчки превращаются в глубокие, волнообразные перекаты; кажется, что ее внутренности выталкиваются наружу. Он расчесывает ее волосы — к тому времени они уже порядком растрепались от трения о книги — отводит их в сторону и лижет место соединения плеча и шеи, а затем всасывает кожу.       — Ты почувствуешь это.       Его бедра вздрагивают.       Это похоже на избиение, тело пробивает толстый член внутри нее так быстро, что она не может сделать ни одного вдоха. Гермиона вскрикивает, но звуки вырываются маленькими стаккато из-за сильных толчков. Она едва различает их в мокром, мясистом чавканье двух тел, его яйца шлепаются о ее промежность, пока он трахает ее и снова и снова опускает ее тело вниз, руки сжимают ее груди, а остальная часть ее напрягается, удерживаемая членом, насаженным на нее.       Он притягивает ее голову к себе и пожирает ее рот, а она так же отчаянно пытается поцеловать его в ответ. Но следующий толчок внутрь оказывается особенно резким, и Гермиона стискивает зубы, ощущая вкус металла; она прикусывает его губу достаточно сильно, чтобы прорвать кожу.       Том зашипел. Он отворачивает лицо, чтобы посмотреть на нее, в глазах появляется блеск, тогда она поймет, что действительно сделала это.       — Ты, — рычит он, — получишь это, — и толкает ее вниз.       Гермиона зацепилась за основание книжной полки и вскрикнула, Том встал на дыбы, чтобы пронзить ее, а ее тело не может решить, встретить его или отстраниться, извиваясь взад-вперед — его член бьет в эту точку при каждом толчке, в ту, на которую он всегда безжалостно давит, когда вводит в нее пальцы — ее колени задевают пол от того, как он тянет ее бедра вверх и назад; все мокрое, оно брызжет, нет, это еще один из тех…       — Нет, Том, — умоляет Гермиона, но Том продолжает входить в нее, и она чувствует, как внутри все сворачивается, извивается…       — Нет, — всхлипывает она. Этот безошибочный всплеск пробегает по ней, этот поток, брызги, влажные звуки их траха, ставшего еще более неряшливым… Она чувствует, как ее стенки бьются о его член, как сжимается ее живот, чувствует, как он дергается и набухает, когда он хрипит и начинает изливаться внутрь, обжигая.       — Черт, — вздохнул он, откидываясь назад и увлекая ее за собой.       Гермиона вырывается из его хватки, а он, продолжая кончать, поднимает бедра вверх и вверх.       — Ты даже не представляешь.       Она прижимается к его груди в одной лишь юбке и трусиках, а он рассказывает ей, что она не представляет, не представляет, во что она ввязалась, не представляет, что она с ним делает, не представляет, что он знал с того момента, как нашел ее, что она другая, больше. Никаких сомнений, что теперь она его.       Он всасывает еще одну метку на ее плече, резкую и кусачую, а затем размазывает по ней кровавый поцелуй, когда последние струи его спермы заполняют ее, член пульсирует глубоко внутри.

***

       — Это наш первый раз, — говорит он. Гермиона смотрит ему в глаза, о чем это он? Выйдя из библиотеки, они оказываются в комнате Тома. Они вернули упавшие книги на место, но некоторые из них были испорчены пятнами.       Он осторожно раздевает ее и укладывает на кровать. Он смотрит на нее, снимая с себя одежду, и Гермиона впервые видит его обнаженным.       Она смотрела на него и понимала, что он тоже никогда не видел ее обнаженной и что он тоже смотрел на нее все это время. Она не может не свернуться калачиком, но тогда он присоединяется к ней в постели, проводит руками по всему ее телу, гладит ее бока и конечности, плавно скользя по коже.       Тогда он взял ее. Он уложил ее на спину и развернул ее ноги так, чтобы войти в нее сзади, а сам лег на бок рядом с ней, вглядываясь в ее лицо. Он брал ее вот так, медленно. Он целовал ее, проводил рукой по груди, обхватывал ее и нежно поглаживал сосок. Он проводил рукой по шраму на груди, по животу, до самой вагины, где нежно гладил ее, трахая томными, мучительными толчками, такими долгими, что Гермиона чувствовала, как внутри нее, содрогаясь, распускается теплая пульсация.       — Это первый раз, — говорит он ей. — Это первый раз, который у тебя должен был быть.       Это так медленно, что слезы наворачиваются на глаза, и она не знает почему, просто это переполняет ее, она начинает умолять его, нет, пожалуйста, больше, быстрее, но он просто смотрит на нее, завороженный, пока она плачет во время их секса.