Часть 17

      — Девушка, через минуту поезд отправляется, — раздражённым тоном произнесла проводница, внезапно прервав молчание, которое тянулось для Аиды, словно вечность.       Аида стояла на перроне, потерянно вглядываясь в лица пассажиров, будто надеясь, что в толпе вдруг появится Вадик. Взгляд её скользил по ним, как по мимолётным теням, и каждый раз сердце ёкало, когда она не находила среди них его. Он не пришёл. И это ощущение безысходности сжало её грудь, превратив сердце в камень. Ведь невозможно было поверить, что парень, который был для неё всем, мог так поступить. Его отсутствие было не просто болью — это был удар в самое сердце.       Может, Ире стало плохо? Наверное. Он должен был быть с ней — ведь она носит его ребёнка под сердцем. Вадик, несомненно, должен был быть рядом с ней. А Аиде оставалось только покорно смириться с ролью третьей женщины в его жизни. Раньше он был с ней, когда ей это нужно было, а теперь его мир был заполнен ими: его матерью и Ирой.       — Хотел бы — давно пришёл, — укоризненно буркнула проводница. Она знала, что никто, кроме мужчины, не мог заставить женщину стоять на морозе в этом снежном мраке, словно из последних сил удерживая надежду, которая вот-вот исчезнет.       — У него возникли неотложные дела, — ответила Аида с таким твёрдым, почти отчуждённым голосом, что сама себе не поверила. Всё внутри кипело, словно вулкан, готовый вот-вот извергнуться. — У него девушка беременная.       — Ты что, любовница? — презрительно спросила проводница, с отвращением наморщив нос.       Аида содрогнулась, и мгновенно вся эта боль вновь всплыла. Её губы подёрнулись в едва заметной улыбке, но она была горькой, безнадежной.       — Наоборот, — холодно ответила она.       — Когда она забеременела, мы развелись, в этом нет ничего страшного... — продолжила темноволосая, заставив себя произнести эти слова.       — Но я не могу с этим смириться... Я думала, что смогу... Но не могу, — её голос сорвался, и слёзы, как ледяные капли, вот-вот сорвутся с её ресниц.       — Я могу задержать поезд ещё на пять минут, — мягко предложила проводница.       Аида отмахнулась, не глядя на неё. Это конец. Конец, которого она не могла избежать.       — Вы правы, — сдавленно сказала девушка, — если бы он хотел, он бы нашёл для меня хотя бы пару минут... — её слова растворились в тишине, словно камень, упавший в бездну.

День назад

      Аида была уверена, что поступает как мудрая женщина. Она тщательно убеждала себя, что не имеет морального права отнимать у ребёнка его отца. Она не могла поставить Вадика перед выбором — она или его ребёнок. Это было бы слишком жестоко. Но несмотря на все её попытки быть зрелой, достойной и рациональной, она не могла скрыть ту боль, которая ежедневно сжигала её изнутри.       Каждое утро, просыпаясь, она слышала в голове тот же вопрос: "Что я делаю?" Ответа не было, и это мучило её ещё сильнее. Аида закрывала глаза и сжимала зубы, чтобы не кричать. Она поднималась с постели, направляясь в ванную, где, не выдержав, садилась под ледяной поток воды. Капли стучали по её коже, как будто сами пытались пробудить её от оцепенения. Она не ощущала ничего, кроме холода, который пронизывал её до самых костей. Это было странное, саморазрушительное утешение — ледяная вода как бы помогала забыть, что происходит внутри. Она не хотела чувствовать. Она не хотела думать.       Они так и не поговорили с Вадиком об Ире. Она не могла найти в себе силы задать ему этот вопрос, который крутился в её голове, словно нескончаемая мука. Желтухин, казалось, был рад, что она молчит. Он предпочитал избегать разговоров, под разными предлогами. Аида чувствовала, как исчезает их близость, как они отдаляются друг от друга, словно два параллельных мира. Вечера стали пустыми, разговоры — сдержанными и сухими. Как если бы они оба пытались сохранить какую-то иллюзию, в которой ничего не изменилось.       Девушка ждала, что возлюбленный всё-таки признает свою ошибку. Ждала, что он извинится за молчание, за отсутствие доверия, за то, как выставил её полной дурой. Но он, как всегда, не понимал. Он не замечал того, что сжимает её сердце, что разрушает их отношения. Он не осознавал, что её молчание было не прощением, а безысходностью.       Она чувствовала, как день за днём её чувства гаснут, как её любовь к Вадику превращается в невыносимую тяжесть. Желтухин стал закрытым. Он не пытался понять её. Он не пытался сделать шаг навстречу. Он не искал слов, чтобы вырваться из этой трещины, которая разделяла их.       — Я у Ир… мамы поужинал, — поспешно проговорил Вадик. Он не ожидал её увидеть на кухне в этот поздний час и, видя её, почувствовал, как его сердце неприятно сжалось.       Аида молча, сдерживая дрожь в голосе, взглянула на него. В её глазах не было ни гнева, ни слёз — только пустота, как у человека, который давно понял, что его мир рухнул.       — Я сегодня уволилась со школы, — тяжело сглотнув, заявила она, не поднимая глаз. Её голос звучал ровно, но каждый звук отозвался эхом в её душе. Она не хотела говорить об этом так, но Вадик своими поступками вынудил её.       Желтухин замер на месте, его глаза расширились от неожиданности. Он не сразу понял, что она сказала. Внутри что-то сжалось, но внешне он постарался оставаться спокойным.       — Моя знакомая, помощница торгового атташе во Франции, забеременела и предложила мне её заменить, — на одном дыхании выпалила темноволосая, пытаясь казаться безразличной. Она даже изобразила невозмутимую усмешку, но внутренне ей хотелось кричать.       Желтухин, не в силах удержаться, раздражённо бросил взгляд на неё. Он оторвался от стола и шагнул в сторону, как будто ему нужно было немного пространства, чтобы переварить услышанное.       — А со мной посоветоваться не судьба? — раздраженно воскликнул он. — Я пустое место?       Аида стояла перед ним, вся напряжённая, но спокойно, почти с отрешённым выражением, произнесла:       — Этот год нам обоим пойдёт на пользу. Нам нужно разобраться в первую очередь в себе.       Её слова прозвучали как будто она заранее тренировалась перед зеркалом, пытаясь убедить не только Вадика, но и себя.       Вадик фыркнул, злобно процедив через зубы:       — Тебе он, конечно, пойдёт на пользу, снюхаешься снова с мужиком, который тебе в деды годится.       Его слова были наполнены ревностью и злостью, но Аида не обратила на них внимания. В её груди была лишь пустота, и больше ничего.       — Когда ты получил предложение? — вдруг резко спросил он, подходя к ней на шаг ближе. В его голосе была та напряжённость, которая обычно появляется перед грозой.       Аида не сбилась с темпа, её взгляд не дрогнул. Она ответила без малейшего колебания:       — У меня похожий вопрос — когда ты узнал, что Ира беременна? — её вопрос был тихим, но едким, как яд.       Вадик замер. Он не ожидал такого ответа, и на мгновение его лицо застыло, глаза забегали, а внутри всё как будто застыло. Он не знал, что ей сказать. Слова, которые он мог бы произнести, теряли силу, так как она уже знала ответ. Всё было слишком поздно.       — Ты никуда не поедешь, — сказал он наконец, отчётливо и твёрдо, как будто решая, что всё, что он говорил до этого, не имело значения.       Аида молча смотрела на него, не показывая ни страха, ни тревоги. Она была будто выхолощена, её взгляд стал твёрдым, решительным.       — Поеду, — проговорила она, и в её голосе не было сомнений. Всё было сказано, как приговор.       Вадик посмотрел на неё, как на чужого человека, будто впервые увидел, что она не сломана, не просит, не умоляет. В его груди закипала ярость.  Он видел, как Аида стояла перед ним, с тем же самым твёрдым взглядом, и это делало его слова пустыми и бессмысленными.       — Ты не можешь просто так взять и уехать, — снова попытался он, но его голос был неубедителен, как и его намерения. Он знал, что каждый шаг, который он делает, всё больше отталкивает её.       — Я могу, — сказала Аида, не давая ему времени на оправдания. Она сделала шаг назад, смахнув с губ слёзы, которые она сама не заметила. Не потому, что не хотела их показывать, а потому, что они не были важны. Она уже давно научилась не плакать по этому поводу.       Вадик пытался что-то сказать, но она перебила его:       — Я не могу больше жить в этом кошмаре, Вадик. В этом грязном, гнилой обмане, где ты называешь меня своей девушкой, а на самом деле я тебе чужая.       Её голос дрожал, но она не могла позволить себе остановиться. Она чувствовала, как её мир рушится, но с каждым словом становилось легче. Отпускать — это было сложно, но необходимое. Она уже давно знала, что на этом пути нет возвращения.       — Ты не понимаешь, — проговорил Вадик, делая шаг в её сторону. Он уже не знал, что он хочет от неё — прощения, понимания или того, чтобы она снова нуждалась в нём. Он чувствовал, как его мир тоже сыпется, но в этот момент он не был готов принять свою вину.       — Ты прав, — тихо ответила Аида, — я уже давно не понимаю. Не тебя, не нас. Мы оба потеряли то, что было. И не вернём этого, каким бы ты не пытался стать хорошим.       Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. В её глазах было отчаяние, но оно было окрашено решимостью. Она уже решила, что больше не будет ждать, не будет возвращаться в эту жизнь, где её игнорируют, где ей не дают ни места, ни понимания.        — Аида... — Вадик сжал кулаки, но в его голосе не было силы, не было угрозы. Он понял, что она уже сделала выбор, и, возможно, этот выбор был окончательным.

И напомни мне чтоб я больше не приезжала Чтобы я действительно не смогла Я бы не уходила я бы сидела терла Ободок стакана или кольцо