Часть 18

      Парень с нескрываемым обожанием перебирал знакомые маленькие цветные фотокарточки, которые хаотично лежали на его столе среди окурков и недопитой бутылки водки. В этом беспорядке они выглядели как драгоценные реликвии — единственные яркие островки в его серой, туманной реальности. На этих карточках была Аида, его(?) Аида, но теперь она казалась совершенно другой, словно расцвела вдалеке от него, как роза, которую пересадили в благодатную почву.       Она позировала в изящных, лёгких платьях, которые так подчёркивали её грацию, на фоне величественных французских достопримечательностей — то у сверкающей Эйфелевой башни, то на фоне дворцов Версаля. Каждый снимок был пронизан её новым состоянием — спокойствием, мягкостью и умиротворением. Это был другой человек, свободный и светящийся, в котором едва угадывались те тени тревоги и боли, что когда-то её окружали.       Её улыбка, такая искренняя и нежная, будто сметала с его души всю тяжесть, с которой он жил в почти всю свою жизнь. В её глазах больше не было той напряжённости, которая так часто отравляла её прежнюю жизнь. На этих снимках она светилась внутренним светом, отражая тот покой, которого ей так не хватало в Казани.       Он медленно провёл пальцем по гладкой поверхности фото, как будто мог через прикосновение почувствовать её тепло. Взгляд задержался на одном снимке: Аида стояла у Лувра в лёгком летящем платье пастельного оттенка, ветер играл с её волосами, а она улыбалась так, что его сердце на мгновение замерло. Эта улыбка, такая безмятежная, такая светлая, завораживала его. "Как же ей шла эта улыбка", — подумал он, чувствуя, как внутри поднимается тёплая, почти забытая волна чувств.       Почти каждую неделю она присылала ему новые снимки, как бы напоминая, что она всё ещё помнит о нём, несмотря на тысячи километров между ними. Звонки от Аиды стали для него спасательным кругом в этом море одиночества и смятения. Её голос, звонкий и радостный, был как свежий ветер, проникающий в его унылую, задымлённую комнату. Когда она рассказывала о своих новых впечатлениях — о прогулках по улицам Парижа, о запахе выпечки по утрам — он на мгновение забывал о собственных проблемах. Каждый её смех пробуждал в нём что-то живое, словно возвращал его к жизни, хотя бы ненадолго.

Прошло полгода

      — Аида, тебя спрашивают, — в голосе секретарши Зои скользнула едва заметная насмешка, когда девушка выходила из кабинета начальника с ежедневным списком дел.       — Мужчина? — спросила Аида с холодной сдержанностью, хотя внутри всё напряглось. Она почувствовала всплеск эмоций, но с трудом удержала себя в рамках делового этикета.       Зоя, загадочно улыбнувшись, кивнула. Аида, несмотря на попытку сохранить спокойствие, почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она подошла к телефону, стараясь сохранять невозмутимость, хотя в глубине души ей хотелось буквально сорваться с места, чтобы быстрее схватить трубку и услышать его голос.       — Алло, — промурлыкала она сладким голосом.       На том конце раздался знакомый, слишком знакомый голос:       — Привет.       Она вздрогнула, резко встрепенулась, как будто её окатили холодной водой. Это был он. Вадик. Полгода молчания — и вот он снова объявился. Аида почти физически ощутила, как всё напряжение возвращается, пронзая её острыми, как ножи, воспоминаниями.       — Чем обязана? — голос её резко изменился, стал сухим, напряжённым. Она с трудом сдержала раздражение, и с первых же слов в её голосе прозвучала едва заметная нотка сарказма. Полгода назад она бы, возможно, ещё ждала от него каких-то объяснений или извинений, но теперь ей было всё равно. Или, по крайней мере, она старалась убедить себя в этом.       — Кого ты хотела услышать? — его голос звучал грубо, с резкостью, которой она не ожидала. Это был тон, с которым Желтухин обращался к ней в последние недели их жизни вместе.       — Не тебя, — отрезала она, глубоко затянувшись сигаретой. В воздухе медленно расплылся сизый дым, скрывая её настоящие эмоции. Во Франции можно было курить практически везде, и это стало частью её новой жизни. Она стряхнула пепел в керамическую пепельницу, подарок от начальника, будто отсекая каждый неприятный момент прошлого.       — У тебя кто-то появился? — спросил Вадик с таким тоном, что девушке стало не по себе. Его голос был пропитан ревностью и какой-то нездоровой настойчивостью. Её пальцы напряглись, когда она почувствовала, как его подозрения проникают в их разговор.       — Тебя это не касается, — Аида сглотнула комок в горле, пытаясь остаться холодной и собранной. Её голос звучал уверенно, но внутри что-то дрогнуло. Слова были как щит, за которым она пряталась.       — Мы расстались, — добавила она, звуча как можно спокойнее.       — Мы не расстались, — резко возразил Желтый, и она ощутила, как его слова прошлись по ней хлёстким ударом. В его голосе не было ни капли сомнения, только холодная уверенность, как будто он имел право решать за них обоих.       Аида замерла на месте, но не дала себе права показать свою уязвимость. Она глубоко вдохнула, пытаясь удержаться на плаву в этом разговоре.       — Мы расстались в тот день, когда ты не соизволил проводить меня в другую страну на целый год, — сказала она тихо, но с твёрдостью, которая потрясла её саму. Она не собиралась больше играть по его правилам. Те события уже давно остались позади, а её жизнь шла дальше — без него.       — Ире стало плохо… Ты же знаешь, она беременная! — Вадик начал оправдываться, но в его голосе не было ни раскаяния, ни настоящего сожаления. Это был тот же тон, который она слышала все последние месяцы, когда они ещё жили вместе: тон человека, который оправдывается, но не чувствует своей вины.       — Ты же знаешь, она беременная, — тихо повторила Аида, горько улыбнувшись, хотя он этого не мог видеть.       Она затушила сигарету и задумалась о том, как долго пыталась держаться за этого человека, который давным-давно стал ей чужим. Она знала, что этот разговор был лишь очередным подтверждением того, что их отношения закончились. Теперь не осталось ничего, кроме холодного дыма прошлого.       — Аида, подожди, — вдруг голос Вадика стал мягче, как будто он пытался вернуть время назад. Но для неё было уже слишком поздно.       — Тебя Ира не потеряла? Ей же вот-вот рожать, — спросила она, прервав его попытки. В её голосе была усталость, и она не скрывала этого. Она больше не собиралась поддерживать этот фарс.       — Я скучаю... — парень замолчал, словно не знал, как продолжить.       — Не надо, — Аида закрыла глаза, тяжело вздохнув. Она почувствовала, как его слова больше не имеют силы. Они были пустыми, как и их последние месяцы вместе.       Повисла долгая пауза. Она ждала, что Вадик скажет что-то ещё, но он молчал. Аида знала, что этот разговор — конец. Окончательный и безвозвратный.       — Прощай, Вадик, — произнесла она, больше не дожидаясь ответа, и аккуратно положила трубку на рычаг.       Её сердце билось учащённо, но не от волнения или страха, а от чувства освобождения. В этот момент она осознала, что, наконец, отпустила его и их прошлое. Французское солнце светило в окна приёмной, и Аида почувствовала, что впервые за долгое время она действительно свободна.       За обедом в уютном кафе возле Лувра, обрамлённом большими окнами с видом на оживлённые улицы Парижа, Аида задумчиво водила ложечкой по дну чашки кофе, погружённая в воспоминания. Её жизнь, когда-то переполненная горечью и болью, теперь казалась ей почти чужой.       Перед переездом у неё было два дня, чтобы просто побродить по Москве, и она даже не представляла, что встретит Кащея. Его голос прозвучал на вокзале, словно эхо прошлого. Они когда-то пересекались и разругались так, что Аида надеялась больше никогда его не увидеть. Она помнила их давние конфликты и колкие насмешки, и потому случайная встреча вызвала скорее раздражение, чем радость.       Кащей, как всегда, был прямолинеен и язвителен, сразу начал подкалывать её. Его голос врезался в сознание, не щадя её боль. Он завёл разговор о её муже и его беременной любовнице, как будто специально ударяя по самому больному месту. Тогда Аида не выдержала. Её ноги подкашивались, и она, без сил, просто села на землю, обхватив лицо руками. Горькие слёзы вырвались наружу, будто все накопившиеся за месяцы обиды прорвались в тот момент.       Кащей замолк. Он, наверное, сам не ожидал, что доведёт её до такого. Сначала он неловко переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Потом неуклюже присел рядом, как-то коряво попытался её успокоить, положив руку на плечо. Это не было привычное для него жестокое подшучивание — в его взгляде она увидела нечто иное, что-то смягчённое, искреннее, пусть и грубое. «Ну, давай выпьем», — неловко предложил он. Аида посмотрела на него скептически. Она ни за что не пошла бы в обычной ситуации выпивать с ним, тем более в вокзальном кафе. Но тогда... она чувствовала себя такой одинокой, такой потерянной. Москва была чужой, а Кащей был единственным, кто хоть как-то был связан с её прошлым.       В кафе они пили дешёвую водку из маленьких стаканчиков. По мере того как алкоголь растворял её скрытность, разговор тек плавнее, мягче. Кащей, которого она всегда видела через призму его насмешек и язвительности, вдруг оказался ей ближе, чем когда-либо. За его колючими словами скрывалась глубоко спрятанная боль, раны, о которых он говорил, чуть ли не смакуя свою уязвимость.       — Знаешь, — произнёс он тогда, поднимая очередную рюмку, — если мужик любит бабу, он ей верен как собака. До конца. Нет смысла бегать налево. Это либо есть, либо нет.       Её сердце тогда на мгновение замерло. Эти слова пронзили её, будто он подытожил всё, что она пыталась понять последние месяцы. Возможно, именно в тот момент Кащей перестал быть для неё тем человеком, которого она ненавидела. Он стал ранимым, таким же потерянным, как она. И это их сблизило.       На следующий день они встретились снова. Это была прогулка без какого-то конкретного смысла. Они гуляли по Москве, обсуждали пустяки, избегая болезненных тем. Но в тот день Аида впервые за долгое время почувствовала лёгкость, беззаботность, как будто могла снова улыбнуться. Он, странным образом, дал ей этот короткий миг передышки.       Впоследствии она ещё несколько раз прилетала к нему на выходные. Эти встречи оставались для неё загадкой. Она не могла понять — это была компенсация за утраченную любовь, мстительное желание показать Вадику, что она тоже может быть счастливой, или что-то большее? Но с каждой встречей она чувствовала, что её привязанность к Кащею только растёт.