Часть 32

      Эйфория от возвращения домой растяла, словно утренний туман, в первый же день, когда Аида, едва успев распаковать чемоданы, повела детей на их любимую площадку. Каждое утро и вечер, выходя сюда, она чувствовала себя частью чего-то теплого и родного. С мамами на лавочке они не раз обсуждали новые рецепты, смеялись над детскими шалостями, поддерживали друг друга в бесконечных разговорах о материнских заботах.       Но в этот вечер всё изменилось. Стоило Аиде с детьми появится на площадке, как привычный смех и разговоры мгновенно стихли.  Матери, стоявшие в сторонке, бросали на неё холодные, настороженные взгляды, словно она была чужой, словно её никто не знал. Несколько детей, заметив друзей, испуганно спрятались за матерей, другие — потянули их за руки, умоляя уйти. Маленькие кулачки сжимались в подолах платьев, и хрупкий детский смех, едва начавшись, затихал.       Аида уселась на знакомую лавочку, на которой ещё недавно её ждала подруга с термосом с чаем. Она оглядела пустую площадку, где теперь, в угрюмом одиночестве, играли только её дети. Тишина густела, становилась плотной, как свинец, обвивая темноволосую невидимыми нитями. Она ощущала, что вокруг всё переменилось, что весь её уютный мирок, где она когда-то чувствовала себя своей, стал ей враждебен.       Наконец, девушка не выдержала, с трудом подавляя комок в горле, и обратилась к одной из подруг, которая стояла в стороне и избегала её взгляда:       — Почему вы все уходите?  Что случилось?        Девушка резко повернулась к ней.  Её глаза сверкнули холодом, и в них сквозила глубокая, непримиримая ненависть.       — Проклинаю вас всех, — процедила она сквозь зубы. — Всю вашу семью.       Словно ледяной ветер ударил в лицо. Аида замерла, чувствуя, как по её телу прокатилась волна холода, руки похолодели, губы задрожали.  Она не могла отвести взгляд от подруги теперь чужой, но когда-то близкой, той самой, с которой они вместе обсуждали ночные истерики детей и радости первых шагов.        Вернувшись домой, девушка долго стояла у окна, погружённая в растерянность. Она не могла понять, что произошло. Всё это было словно дурной сон, в котором город, когда-то такой родной, вдруг отвернулся от неё.       Позже Аида узнала правду.  Пока они были в Турции, их город превратился в арену кровавых бандитских разборок. Группировки, словно дикие звери, делили улицы, сжимали свои цепкие лапы на каждом доме, на каждом углу. По городу пронёсся вихрь насилия и разрушений — подожжённые дома, кровь на асфальте, полные ужаса лица. Люди умирали, невинные становились заложниками в чужих играх.       А теперь её брат и муж оказались на вершине. Власть, которой они добились, казалась непоколебимой, но принесла с собой ненависть и презрение к их семье. Девушку перестали воспринимать как соседку, как подругу, как бывшую учительницу — теперь она стала воплощением страха и боли.       Воспитательницы в детском саду, боялись даже пристыдить малышей за шалости и проделки, лишь переглядывались с тяжёлым молчанием, будто они были не детьми, а маленькими наследниками страшной, мрачной силы. 

***

      — Завтра никакого зоопарка, — голос Аиды был тверд и строг, без намека на уступчивость, пока она помогала Платону снять курточку.       — Почему? — нахмурился мальчик, подняв на маму недоумевающий взгляд.       — Ты ударил мальчика, — она опустилась на корточки, стараясь поймать взгляд сына. — Нельзя бить людей. — сжав его маленькие ладони, она ощутила, как глубоко её тревожат его жестокие слова и поступки.       — Он взял мою игрушку и получил по заслугам, жирная свинья, — ответил мальчик с гордостью, ни на секунду не смущаясь.       Аида вздрогнула. Её сын — её маленький, еще такой юный сын — уже говорил о насилии, оскорблял других детей с холодной уверенностью, которая пугающе напоминала ей черты его отца.        — Я ведь учила тебя иначе, Платоша, — голос её задрожал, но она не отводила взгляда. — Любой конфликт можно решить словами.       — А если человек по-другому не понимает? —  сзади раздался спокойный голос Кащея, который, подхватил сына на руки.       — Ну, как дела в садике, боец? — спросил он, ласково и с неподдельной гордостью.       — Я дал по зубам одному жирдяю! — гордо выпалил Платон, прижавшись к плечу отца.       Аида почувствовала, как её грудь сжалась от ужаса и отчаяния.  Её сын, её мальчик, вдруг стал ей чужим. Она не могла понять, откуда в нём столько жестокости, ведь дома она ограждала детей от всего, что могло их травмировать, читала только классику, следила за каждым словом, чтобы не допустить даже намека на ругательства.       Но Кащей только ухмыльнулся, как будто ничего страшного не произошло.       — Ну и молодец, — пробормотал он, бросив на Аиду краткий взгляд, в котором сквозила холодная небрежность. — Парень сумел за себя постоять — вот и всё.       — И это всё? — голос Аиды стал громче, её взгляд стал острым и укоризненным. — Может, ещё новую игрушку купишь ему за выбитый зуб?       Кащей лишь пожал плечами, переглядываясь с сыном, словно они оба разделяли какой-то секрет.       — Вырастет новый, это же молочный зуб, — с лёгкостью, почти в шутку ответил он, не обращая внимания на возмущение жены.       Девушка не могла скрыть своего раздражения. Её взгляд стал холодным, как сталь.       — Папа, а мы завтра всё-таки идём в зоопарк? — снова спросил Платон, переводя разговор.       На самом деле они собирались вовсе не в зоопарк — отец обещал научить сына стрелять. Кащей часто брал Платона на "мужские уроки", которые жена считала слишком опасными для ребёнка.       — Нет, ты наказан,— твёрдо ответила темноволосая, поджав губы.       Платон посмотрел на отца, и тот, ничуть не смутившись, кивнул сыну.       — Иди мой руки, сейчас будем ужинать, — сказала Аида, пытаясь сохранить остатки спокойствия.  Когда Платон убежал, её суровый взгляд устремился на мужа.       — Зачем ты поощряешь это?  Ты понимаешь, какой пример ты подаёшь ему? — её голос стал твёрдым, но она говорила тихо, словно старалась не разбудить что-то глубоко спрятанное.       Кащей лишь покачал головой.       — Почему ты так на меня смотришь? Парень должен уметь за себя постоять, — его голос был не менее твёрдым, и в нём не было ни тени извинения. Он схватил свою куртку с вешалки, будто спор был уже окончен.       — Но не в шесть же лет! — сдавленно прошептала девушка, её голос был наполнен мольбой. — Он должен расти, зная не только силу, но и человечность, понимаешь? Он слишком мал для этого.       Парень, уже надев куртку, бросил взгляд на жену, в котором теплилась тень усталости, но не понимания.       — А ты куда? Мы же собирались поужинать вместе… — растерянно поинтересовалась она.       — Дела, — коротко ответил он, собираясь уходить, но задержался на мгновение, чтобы поцеловать её, чуть касаясь губами её лба, прежде чем развернуться и направиться к выходу.       Аида устало прислонилась к стене, ощущая пустоту, которая становилась невыносимо тяжёлой. Они так редко теперь бывали вместе — почти как чужие, живущие под одной крышей. Сколько раз за последние месяцы она надеялась, что этот вечер станет исключением, что он останется с ними.       И вдруг, словно это было единственной возможностью заставить его остановиться, Аида тихо, но твёрдо произнесла:       — Я хочу снова работать в школе.       Кащей обернулся, удивлённый её тоном, который пронзал холодной решимостью.       — Нет, — коротко ответил он, как будто уже всё решил.       — Почему? — она выпрямилась, взгляд её был наполнен вызовом. — В этом году Вера и Платон идут в первый класс, Боря — в садик. Что мне делать дома целыми днями?       Кащей ухмыльнулся, его голос был жёстким, с едва скрытым сарказмом.       — Занимайся теннисом, как в Турции, тебе же нравилось.       Аида прищурилась, осознавая, что её терпению пришёл конец. Она стояла перед ним, хрупкая и уязвимая, но полная решимости, которая, казалось, удивила даже её саму.       — Я уже согласилась, — ответила она твёрдо, не отводя взгляда, заставляя его впервые за долгое время посмотреть ей в глаза.  Она понимала: если она сейчас уступит, если не отстоит своё желание, он так и не поймёт, насколько она одинока, насколько ей не хватает его поддержки, его внимания.       Темноволосый только фыркнул, и в его глазах вспыхнула тень раздражения, словно он увидел в её твёрдости что-то неудобное, вызывающее.       — Делай, что хочешь, — бросил он через плечо, уходя, словно это не имело для него никакого значения.       Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, оставляя её в холодной тишине, и Аида осталась одна, прислонившись к стене, стараясь не дать слезам взять над ней верх.Аида не понимала, что стало с их отношениями. Где-то по пути она потеряла того нежного, заботливого мужа, которым Кащей когда-то был.  Она честно пыталась быть хорошей женой: поддерживала его, закрывала глаза на его редкие приходы домой, на отстранённость. Но она не была железной, и терпение начинало истончаться.       Ей казалось, что он скрывает их, её и детей, за какой-то непробиваемой стеной. Словно они стали обузой, обременяющей его и вызывающей лишь раздражение. Эта мысль тянула её ко дну, как тяжёлый камень, и каждый раз, когда она пыталась подойти к нему, чтобы поговорить или просто посидеть рядом, он отстранялся, погружённый в свои дела и заботы.       Однажды Аида решила сделать последний отчаянный шаг, пытаясь оживить угасающую связь. Оставив детей с отцом, она приехала к нему в офис поздно вечером. Она была в длинном пальто, под которым — только кружевное бельё. Сердце билось быстрее, пока она поднималась по лестнице к его кабинету. Ей хотелось вернуть ту страсть, которая когда-то объединяла их. Но едва она вошла в кабинет и прошептала его имя, он поднял на неё холодный, раздражённый взгляд.       — Аида, — сказал Кащей сухо, едва заметив жену, будто она была лишь досадным препятствием. — Я же говорил, что сегодня занят.       — Но… — она замялась, нервно кутаясь в пальто, вдруг чувствуя себя глупо. — Я думала… может, мы могли бы провести немного времени вместе, как раньше?       Он только вздохнул и, обойдя её, направился к выходу.       — Меня ждут пацаны в сауне, Аида. Это не лучший момент для твоих сюрпризов, — бросил он через плечо, даже не взглянув на неё.       Её сердце пронзила боль, как нож, и она в тот момент едва сдержала слёзы. Наконец, не выдержав, она срывающимся голосом спросила:       — Может, нам с детьми вообще не стоило возвращаться? Может, тебе так было бы легче? — слова вырвались сами собой, горькие и болезненные, словно она с самого начала знала ответ, которого боялась.       На мгновение он замер, словно не ожидая такого поворота. А затем, даже не обернувшись, бросил с тяжёлым выдохом:       — Да, может быть, так было бы проще.       Это "да" врезалось ей в сердце, как раскалённое лезвие. Она стояла в его пустом кабинете, не чувствуя ничего, кроме глухой боли, от которой на глаза навернулись слёзы. Она поняла, что всё, что она так долго и упорно пыталась сохранить, возможно, навсегда утратило смысл.

***

      — Спасибо, что пришла, — женщина попыталась приподняться на больничной койке, но тут же зашипела от боли, слабой рукой показывая Аиде на стул рядом.       Аида не спешила подходить ближе. Её будто парализовало чувство неловкости и противоречий. Она стояла в дверях, избегая встречаться с женщиной взглядом, лишь нервно поправляла халат, накинутый поверх кашемирового пальто. Её лицо было напряжено, будто натянутая струна, и в её глазах блестели сомнения. Если бы не Наташа, она бы сюда ни за что не пришла, но блондинка уговорила её, ведь женщина буквально умоляла о встрече.       — Как вы себя чувствуете? — спросила Аида, сглотнув комок в горле. Её голос прозвучал чуть надтреснуто, и она чувствовала, как её собственное дыхание выдавало всю внутреннюю тревогу.       — Не сегодня-завтра отдам богу душу, — женщина пожала плечами, как будто сообщала какую-то обыденность.       Темноволосая опустила взгляд. Она хотела сказать что-то ободряющее, возразить из вежливости, но женщина резко перебила её, не оставив даже возможности заговорить.       — Я хочу уйти с чистой совестью, — усталым голосом начала женщина, глубоко вздохнув. — Я очень виновата перед тобой.       Девушка подняла на неё удивлённый взгляд, явно не ожидая подобного начала. Она попыталась прочитать по её лицу, что именно та собиралась сказать, но слова будто замерли в воздухе.       — Вадик очень тебя любил, — продолжила женщина. — Я боялась, что ты ему сделаешь больно. Ты была… слишком сдержанная, слишком скромная. Я не знала, чего от тебя ждать, вот и… относилась враждебно. Считала тебя чужой, которой не место рядом с моим сыном.       Темноволосая растерянно смотрела на неё, не зная, что сказать. Слова застряли у неё в горле, смешавшись с горечью и гордостью, которые давно, как она думала, успели притупиться.       — Я как мама понимаю вас, — тихо ответила Аида, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. В голове мелькнула мысль о её собственных сыновьях. Кто знает, как она сама отреагировала бы, если бы однажды кто-то из её мальчиков привёл домой девушку, которая не соответствовала её ожиданиям.       — Вадюша очень хотел, чтобы ты родила ему ребёнка, — лицо женщины искривилось в печальной улыбке.       Девушка едва удержалась, чтобы не фыркнуть в ответ.       — Так хотел, что прыгнул в постель к Ире? — с ядовитой насмешкой отозвалась она, напрягшись.       Женщина опустила взгляд, виновато уставившись на свои сложенные на коленях руки.       — У них ничего не было, — тихо пробормотала она, избегающим тоном. — Вадюша пришёл к ней пьяный, и мы всё обставили так… Он всю ночь говорил только о тебе.       Аиду охватило неописуемое чувство отвращения и предательства. Она ощутила, как её тело затряслось, и в груди стало тесно. Всё, что она считала истиной, всё, что мучило её столько лет, оказалось ложью.       — Гинеколог в нашей поликлинике — моя хорошая подруга, и я подговорила её сказать тебе, что ты бесплодна, — вдруг проговорила женщина, будто говоря о чём-то незначительном, как будто это не изменило жизнь Аиды.       Словно кипятком её ошпарило, внутренности сжались, и слёзы сами собой подступили к глазам. Её лицо побледнело, руки бессильно повисли по бокам.       — Я умереть тогда хотела, — выдохнула девушка, судорожно глотая воздух, не скрывая горечи в голосе. — Вы хоть понимаете, что это значит для женщины — услышать такое? Вы ведь этим уничтожили меня…       Женщина лишь пожала плечами, едва ли сожалея.       — Но у тебя же всё хорошо сложилось, — проговорила она, бросая на Аиду оценивающий взгляд. В её глазах явно читалось удовлетворение от увиденного: золотые кольца на пальцах, бриллиантовый браслет, красивая и уверенная женщина перед ней — всё, что, казалось, кричало об её благополучии.       Аида стояла, сдерживая рвущийся наружу гнев, чувствуя, как это циничное замечание взбудоражило в ней всё, что она годами пыталась утихомирить.       — Извинитесь перед своим сыном, — проговорила она, не пытаясь больше скрыть гнев. — Вы своими "благими намерениями" ему жизнь поломали. Мне — нет.        Она резко развернулась и вышла, с каждым шагом ощущая, как задыхается от смеси боли и облегчения, как наконец-то оставила за дверью что-то, что давно тянуло её вниз.