Часть 38

      Аида прекрасно понимала, как бы больно ни было осознавать, что если бы Кащей был жив, он нашёл бы способ связаться с ней и детьми. Она искала хотя бы тень намёка на это — какой-то знак, тайный шифр, что он где-то рядом, что всё произошедшее лишь его хитрый план.       Девушка пыталась уловить хоть слабую надежду в глазах брата. Если бы её догадки оказались правдой, Вова обязательно знал бы об этом. Но он, как и она, был раздавлен их общей утратой и даже при встрече с детьми не мог скрыть боль от потери близкого человека. Их общая боль была осязаемой, густой, как туман, от которого невозможно укрыться.       Жизнь, как всегда, продолжала свой ход. Всего через неделю после того, как похоронили Кащея — точнее, то, что осталось от него после детонации самодельного взрывного устройства — у Вовы и Наташи родился первенец. Это был долгожданный мальчик. Новая жизнь в семье была словно яркий свет, появившийся на фоне тьмы, сгустившейся в их доме. Все радовались новорождённому, и только Аида, оставаясь в стороне от всеобщего ликования, едва сдерживала слёзы, чувствуя себя затёртой между жизнью и смертью, словно неспособной по-настоящему радоваться ни за себя, ни за других.       Она боялась. Боялась отчаянно, с раздирающей душу силой, которая не отпускала её ни днём, ни ночью. Легче было убежать от реальности, убедить себя, что муж жив, чем принять окончательность его утраты. Остаться одной с тремя детьми, которые ещё толком не осознавали, что их отец никогда больше не переступит порог дома, было невыносимой мыслью. Конечно, Наташа с Вовой, Марат и её отец всегда были готовы прийти на помощь, поддержать, но у каждого из них была своя жизнь, свои заботы, и она знала, что должна научиться справляться со всем сама… без него.       В моменты, когда боль становилась невыносимой, она вспоминала их последний разговор. Муж, казалось, знал, что надвигается беда. Он предусмотрел всё: переписал имущество на Аиду, обеспечил будущее для своих детей. Будто чувствовал, что его судьба уже решена. Он всегда был человеком, который держал всё под контролем, и это его молчаливое прощание стало для неё последним напоминанием о том, что, каким бы жестоким ни был этот мир, он хотел, чтобы она и дети не знали нужды.       Сжимая документы с его подписью, она ощущала горечь от того, что этот "прощальный подарок" был одновременно щитом и прощанием. Теперь ей предстояло не просто жить, но выживать, заново учиться находить смысл в каждом новом дне.       — Не обижайся на меня, пожалуйста, — тихо попросила Аида, сидя на кровати и крепко прижимая к груди фотографию мужа. Она смотрела на его улыбающееся лицо, будто прося прощения за то, что готова сделать. Идея убрать его вещи казалась ей предательством, от которого защемляло сердце. Ещё вчера она никак не могла решиться, но сегодня почему-то чувствовала, что больше так не может.       — Я не предаю тебя… просто, — голос её сорвался, и она, сглотнув комок, погладила фотографию, как когда-то касалась его лица, — просто больше не могу. Все…напоминает о тебе.       Слёзы бесшумно текли по щекам, темноволосой оставляя солёные дорожки. Ведь он был таким молодым, полным сил и жизни, навсегда оставшийся тридцатилетним в её воспоминаниях. Как несправедливо, что для него жизнь закончилась, а ей оставалось продолжать эту нелепую повседневность в одиночестве.       Вова уговаривал её, что будет легче, если она уберёт вещи мужа, оставит их где-то подальше, на даче. Он говорил, что так ей удастся начать новую главу, позволить себе хоть немного двигаться вперёд. Но Аида упорно отказывалась — ей казалось, что если вещи исчезнут, вместе с ними уйдёт и часть её самой, её любви, её памяти. А вдруг… вдруг он вернётся? А его вещей уже нет?       — Ты ведь обещал вернуться, — прошептала девушка дрожащим голосом, боясь даже шевельнуться. — Я… я всё ещё жду тебя, понимаешь?       Она провела рукой по аккуратно разложенным рубашкам, дотронулась до его любимой куртки, которая ещё хранила его запах. Какое-то странное ощущение не давало ей покоя, будто он рядом и ждёт, когда она посмотрит на него. Зачем убирать его вещи? Как будто собирается выбросить всё, что было между ними. Смахнув слёзы, Аида, как в тумане, стала складывать его одежду в большие пакеты, осторожно проверяя каждый карман — вдруг там найдётся какая-то записка, оставленный прощальный знак.       — Ты… ты навсегда останешься моим единственным мужем, — её голос зазвучал твёрже, и девушка чувствовала, как слова резонируют в ней с какой-то болезненной ясностью.       — И на земле, и на небе, — сказала Аида, словно утешая саму себя, вспоминая их венчание, как муж произнёс слова клятвы, глядя на неё с таким огнём в глазах, что он до сих пор согревал её сердце.       В тот момент они были непреложной истиной друг для друга, их союз — вечен. Теперь, оставшись одна, Аида вдруг поняла, что именно тогда он стал смыслом её жизни. Убирать его вещи казалось кощунством, будто разрываешь что-то святое.       Вдруг в дверь постучали.        Аида вздрогнула. Брат зашёл в спальню, осторожно оглядывая её, словно боялся спугнуть решимость сестры.       — Аид, ты как? — тихо спросил он, не подходя слишком близко, но его взгляд был полон сочувствия.       — Я… не знаю, Вова, — призналась темноволосая, продолжая судорожно прижимать к себе фотографию. — Это… это предательство, разве нет?       — Нет, сестрёнка, — парень присел рядом с ней, осторожно прикоснувшись к её плечу. — Он хотел бы, чтобы ты была счастлива, Аид. Он бы не хотел, чтобы ты жила, цепляясь за прошлое. Ты всегда можешь оставить память о нём, но... ты должна жить.       Темноволосая отвернулась, не в силах встретиться с его взглядом, и прошептала:       — А если… если он вернётся? А его вещей нет… Я не хочу, чтобы он думал, что я его забыла.       — Ты никогда его не забудешь, — мягко возразил Суворов. — Но ты жива, Аида. Жива. И заслуживаешь жить. Не хочешь жить для себя — живи для детей.       — Может, всё продадим и уедем? — осторожно начал Вова, внимательно следя за её реакцией. В его голосе звучало то напряжение, которое возникает, когда понимаешь, что это, возможно, последний шанс спасти свою семью. Казань больше не была безопасной гаванью; каждый новый день становился всё более опасным. Он мог стать следующим, и, хотя не боялся за свою жизнь, теперь должен был думать не только о себе, но и о Наташе с их сыном, а также об Аиде и её детях.       Аида, с отсутствующим взглядом, тихо кивнула. Ей уже было всё равно, куда ехать. Главное — как можно дальше от этого города, от места, где каждый уголок напоминал о её муже. Казань, пропитанная воспоминаниями, стала тюрьмой, из которой она отчаянно хотела вырваться.       — Только давай как можно скорее, — проговорила она, сглатывая комок в горле. Её голос дрожал, и парень почувствовал, что за этим скрывается что-то большее, чем страх или грусть. В этом была едва заметная тень надежды — но на что?       Темноволосая, опустив глаза, едва заметно поджала губы.       — Пока мне можно летать, — произнесла она, и в её словах была какая-то странная усталость, смешанная с тоскливым безразличием. Она давно научилась скрывать свои секреты, но этот был особенным — слишком личным, слишком хрупким, чтобы обнажить его полностью. Вдобавок к трём детям, огромному попугаю, неугомонному кролику и преданной собаке, она теперь ждала ещё одного ребёнка.       Вечерами, оставаясь одна, она задумывалась, справится ли — хватит ли у неё сил воспитать ещё одного ребёнка в этом мире, полном угроз и боли. Были моменты, когда мысли об аборте мелькали в её голове, но она быстро отбрасывала их. Ведь это был тот ребёнок, которого так хотел её муж.       Суворов замер, наблюдая за сестрой. Он хотел задать вопрос, но боялся услышать ответ. На мгновение казалось, что они оба остались в пустоте, где их мир перевернулся и уже не поддавался логике.       — Ты... ты в этом смысле? — наконец выдавил он, с удивлением разглядывая сестру. Его глаза стали большими, а брови удивлённо взлетели вверх.       Аида, не глядя ему в глаза, едва заметно кивнула, чувствуя, как в груди сжимается что-то тёплое и болезненное. Слёзы не текли, но горло жгло от желания выплакаться.       — Да, — прошептала она. — Может, это единственное, что сейчас удерживает меня от того, чтобы окончательно сломаться.       — Кащей был бы рад, — едва слышно пробормотал Вова.       Сестра вскинула на брата глаза, полные боли и растерянности.        — Я... я не знаю, как справляться без него, — честно призналась она, с трудом удерживая голос от дрожи.       — Я всегда буду рядом, — уверенно произнес парень, как будто клялся не перед ней, а перед Кащеем.  В его голосе звучала железная решимость: ради брата он возьмёт на себя заботу о его семье.       Темноволосая покачала головой, протестуя:       — Вов, у тебя есть своя семья, своя жизнь. Ты нужен жене, ребёнку.       Парень нахмурился, слегка приподняв брови, как будто не верил её словам.       — Ты до сих пор не поняла? Мы одна семья, — ответил он с упрямым огоньком в глазах. — Купим дом побольше, и будем жить все вместе.       — Ты уверен? — осторожно спросила девушка, слабо улыбаясь. — Вдруг мы с детьми будем мешать тебе и Наташе?        Вова ухмыльнулся, и в его взгляде мелькнуло что-то по-настоящему тёплое:       — Не говори глупостей, — мягко отозвался он.       Аида замолчала, внезапно чувствуя, как слова застряли у неё в горле. Она опустила глаза, поглаживая старую кожаную куртку Кащея, которую держала в руках.       — Всё-таки оставлю её, — прошептала она. Куртка была слишком дорогим напоминанием, чтобы её просто выбросить. Её пальцы нежно скользнули по изношенной коже, как будто она пыталась сохранить хоть какую-то часть того, что ушло навсегда.       Вова кивнул. Ему стало тоскливо, когда Аида отправилась на кухню, занявшись приготовлением обеда для детей, а сам он почувствовал странное, неодолимое желание взглянуть на ту куртку ещё раз. Она словно притягивала его, тая в себе что-то невысказанное, нераскрытое.       Порывшись в карманах, парень вдруг наткнулся на потайной, давно незамеченный шов. Осторожно вытащив из него небольшой сложенный билет, Вова нахмурился, читая надпись. Билет был на поезд до Алматы, и датирован тем самым днём, когда Кащей погиб. Его сердце заколотилось. Почему билет остался в весенней куртке? 

***

      Аида была искренне благодарна Вадику. Он подбадривал её и детей, то принесёт цветы, то неожиданно заберёт малышей погулять, дав ей передышку. Ещё в самом начале она чётко дала понять, что всё это ничего не значит — её сердце принадлежит мужу. Но Желтухин только мягко улыбнулся в ответ, ничуть не смутившись: ему было достаточно просто быть рядом, проводить время с Аидой и её детьми.       Сегодня девушка испытала особенно горькое чувство утраты, глядя, как Вадик учит Борю плавать.  Мальчик, пусть с трудом, но всё же проплыл несколько метров сам. Она сдержала подступившие слёзы и, улыбнувшись, сказала сыну:        — Папа тобой гордится, Боренька.       После долгого дня у воды, когда дети наконец уснули, Аида проводила Вадика к выходу. Они стояли на пороге в тихом коридоре, освещённом только тусклым светом из кухни. Девушка была уставшей, но довольной, и улыбалась, как будто день получился не таким тяжёлым, как она ожидала.       — Спасибо за сегодняшний день, — тихо произнесла она. — Если бы не ты, мы бы так и просидели дома, жарясь в этой квартире.       — Всегда рад помочь, — мягко ответил Желтый, его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем обычно. — Дети сегодня даже без сказки заснут, наверное.        — Ох, это будет праздник, — мечтательно протянула девушка, представив вечер, который могла посвятить себе.        — У тебя прекрасные дети, — сказал Желтухин, задумчиво улыбнувшись.       — Когда спят зубами к стенке, — рассмеялась темноволосая, отчего напряжение слегка спало, и на мгновение всё показалось таким простым и понятным.        Но внезапно, улучив момент, Вадик, слегка взволнованно, спросил:        — Вы свободны на следующих выходных? Может, съездим ещё куда-нибудь?       Аида замялась, раздумывая, стоит ли говорить правду. Она ещё никому не рассказывала о своём переезде, не готова была обсуждать это даже с самой собой.       — Не знаю, — честно ответила она, опустив глаза. — Вова предложил... предложил всё продать и уехать.       — Уехать? — парень побледнел, комок подступил к горлу. — Ты согласилась?       Темноволосая отвела взгляд, не зная, как подобрать нужные слова, но, вздохнув, просто развела руками:       — Я беременна. Если останусь здесь, я не смогу выносить здорового ребёнка.       Она произнесла это ровным голосом, но сама едва сдерживала дрожь. Тишина, повисшая в комнате, была оглушающей. Вадик застыл, словно получил удар в лицо. Ещё мгновение назад он был готов говорить о будущем, выстраивать планы, но всё, что хотел сказать, застряло в горле.       — Беременна... — едва слышно повторил он, словно пытался осмыслить услышанное, как будто это простое слово могло объяснить всё происходящее.        — Когда ты собиралась мне об этом сказать? — его голос постепенно стал громче, нарастая в упрёк, в гнев. — Или ты решила, что это не важно? Или, может быть, я здесь вообще никто?       Аида мгновенно изменилась в лице, её глаза, в которых только что была видна растерянность, затуманились холодом.       — А на каком основании ты предъявляешь мне претензии? —проворчала она.       Желтый помрачнел, его глаза блеснули болью и обидой.        — Я был готов принять твоих детей, — тихо сказал он, но его слова прозвучали как удар.       — Я был готов стать частью твоей жизни, если бы ты только впустила меня в неё. Но ты решила держать меня в стороне, решила, что я не достоин даже знать, что происходит. — парень судорожно выдохнул, будто собирался с силами, чтобы сказать то, что давно лежало у него на сердце.       Аида сжала губы, изо всех сил стараясь не поддаться нахлынувшим эмоциям. Она понимала его боль, его обиду, но уже давно решила не давать ему ложных надежд.       — Вадик, — устало проговорила она. — Я никогда не обещала тебе будущего. Я говорила тебе сразу: между нами ничего не может быть. Я... возможно, когда-нибудь снова смогу полюбить, но это будет не завтра и не через год.        Она замолчала, и комната наполнилась тяжёлой тишиной. Фраза "Когда-нибудь снова полюблю" прозвучала как далёкая, неосуществимая мечта, почти фантастика.       — Когда-нибудь, — повторил Желтый с горькой усмешкой. — Но не меня, да?