Часть 39

      — Все вы, мужчины, одинаковые: обрюхатил — и в могилу, — проворчала Аида, с трудом сдерживая новый приступ тошноты. На лице промелькнула слабая улыбка, больше похожая на гримасу.       Впереди были восемь "прекрасных" месяцев, о которых ей даже думать не хотелось. Тошнота, рвота, перепады настроения, бессонные ночи, отеки, — всё это знакомо до мелочей. Но теперь ей предстояло пройти через это одной. Первые две беременности помогал пережить муж: гранатовый сок, который она обожала и который был единственным спасением при токсикозе, массаж ног, несмешные, но такие родные шутки. Сейчас... Сейчас вместо заботливого мужа у неё только его фотография на полке и собственное упорство.       — Мне ночью так захотелось гранатового сока и грецких орехов, обязательно в скорлупе, — говорила она, обращаясь к той самой фотографии, стоявшей на кухонном столе. — Утром отвезла детей на секции и поехала на рынок.  Теперь у меня целых десять бутылок сока, несколько килограммов орехов и орехокол. Как тебе такой улов?       Фотография молчала, но девушке было легче. Разговаривать с ним стало привычкой. Это не безумие, это способ... отпустить.       Она поднялась со стула и продолжила мазать кремом коржи для торта. Сегодня она собиралась рассказать детям, что у них будет братик или сестричка. Глубоко вдохнув, чтобы подавить лёгкий приступ тошноты, Аида украсила торт малиной, убрала его в холодильник и посмотрела на часы: пора было забирать малышей.       Перед зеркалом Аида поправила волосы. Ещё недавно они были длинными и каштановыми, но пару дней назад она срезала их до плеч и покрасилась в блондинку. Во время двух предыдущих беременности она только грозилась сделать это, но муж всегда уговаривал её отказаться от "опасных" идей. Теперь его не было. И, вопреки всем правилам, ей понравилось новое отражение в зеркале — немного свежее, немного смелее, будто жизнь пыталась начинаться с чистого листа.

***

      — Полгода не прошло с его смерти, а она уже наряжается, — услышала Аида шёпот одной из женщин, когда зашла в дом культуры за Верочкой. Сегодня она выбрала молочное платье в красный горох с открытыми плечами и босоножки на каблуках — через пару месяцев ей останутся только спортивные штаны. Она знала: Кащей точно бы не одобрил, если бы она закрылась в трауре и ходила в чёрных бесформенных платьях.       — Она же ни дня не работала, и сейчас не будет. Наверняка нового мужика ищет, — вторила другая, скептически рассматривая её элегантный наряд.       Аида, стараясь не обращать внимания, с высоко поднятой головой прошла мимо, цокая каблуками.       — Мамочка! — звонкий голос Верочки вывел её из мыслей. Девочка подбежала, обняла её за колени и подняла светящийся от счастья взгляд, — смотри, как я могу! — и она сделала лёгкий прыжок, вытянув носочки.       — Умничка, — тепло проговорила Аида, касаясь губами макушки дочери. — Иди переодевайся, я пока поговорю с Галиной Фёдоровной.       Подождав, пока дочь исчезнет в раздевалке, Аида обратилась к тренеру:       — Здравствуйте.       — Аида, я вас не узнала! — улыбнулась молодая женщина, рассматривая её новый образ. — Вам очень идёт!       — Спасибо. — девушка вежливо улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то отстранённое. — Я хотела поговорить. Мы больше не будем ходить на занятия.       — Как? — удивилась тренер. — У Верочки так хорошо получается!       — Мы переезжаем в другую страну, — отрезала светловолосая.  Её голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожало.       — Аидочка, я услышала краем уха, что вы уезжаете. А куда? — притворно-сладкий голос женщины раздался за спиной, словно капля яда на сахаре.       Аида обернулась, встретив знакомое лицо одной из мам.  Та стояла с невинной улыбкой, но её глаза блестели от едва скрытого злорадства.       — В Англию, — коротко ответила девушка, стараясь не показывать раздражения. Она бросила взгляд в сторону раздевалки.       — А что же так далеко? — женщина всплеснула руками, изображая удивление. — Боишься, что друзья мужа расправятся и с вами? — её голос был медовым, но каждое слово обжигало, как кипяток. Девушка замерла, чувствуя, как внутри всё закипает.       — В Англии лучшее образование, — сдержанно ответила она, скользнув взглядом по лицу собеседницы.       — Ах, понимаю, — протянула та, качая головой с наигранным сожалением. — Какая трагедия: стать в тридцать лет вдовой с тремя детьми. Горе-то какое. Она сделала паузу, словно размышляя, насколько сильнее можно ударить, а затем с нарочитым безразличием добавила:       — Но, знаешь, собаке — собачья смерть. Слова прозвучали, как выстрел. Светловолосая почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Она медленно повернулась к женщине, её голос был тихим, почти ледяным:       — Что ты сейчас сказала?       — Это ещё мягко сказано, дорогуша, — женщина развела руками, её тон становился всё более дерзким. В следующий момент Аида отвесила ей звонкую пощёчину. Резкий звук заставил всех родителей в коридоре замереть.       — Мой муж был лучше любого из вас, — проговорила она, тяжело дыша. — Он делал всё, чтобы его семья ни в чём не нуждалась. Даже после своей смерти он заботится о нас. А твой муженек? Что он сделал? Снова тебя отдубасил по пьяни?       Женщина побледнела, но не нашла слов, чтобы ответить. Светловолосая наклонилась, взяла Верочку за руку и повела её к выходу.       — Мама, она обидела папу? — спросила девочка, мрачно посмотрев в сторону женщины.       — Да, обидела, — с горечью ответила Аида, крепче сжимая ладошку дочери. Верочка задумалась, нахмурив бровки, а затем серьёзно сказала:       — Надо было ещё на ногу ей наступить.       Аида не смогла удержаться от лёгкой улыбки, но вскоре её лицо снова стало напряжённым. Она знала, что только что подала дочери дурной пример, но одно она понимала точно: никто и никогда не имел права оскорблять её мужа.       — А когда папа вернётся, можно я ему расскажу, как ты её уделала? — Верочка, сияя от удовольствия, подняла на маму восторженные глаза.       Девушка замерла на мгновение, словно нащупывая силы продолжить.  Сегодня ей предстояло рассказать детям правду: не только о том, что у них скоро будет братик или сестричка, но и о том, что их папа больше никогда не вернётся.

***

      — Вкусный тортик? — с трудом выдавила девушка, пытаясь звучать легко, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. Её взгляд ласково скользнул по лицам детей, сидящих за столом.       — Очень! — Боря, удобно устроившийся у мамы на руках, обвил её шею своими крошечными ладошками и прижался носом к её щеке.       Аида на мгновение закрыла глаза, вспомнив, как муж, услышав новость о третьем ребёнке, искренне радовался, почти как ребёнок, повторяя: "Ещё один сын! Это лучшее, что могло случиться".       — А если бы у вас был ещё братик или сестричка, вы бы обрадовались? — наконец спросила светловолосая, стараясь звучать беззаботно.       Платон поднял на неё задумчивый взгляд:       — А можно лучше поменять Веру на кого-нибудь? — с подозрением посмотрел он на сестру.       — Это ты на себя сначала посмотри! — Вера мгновенно толкнула брата локтем под рёбра.       Аида улыбнулась, но в голосе зазвучала мягкая строгость:       — Мы никого менять не будем.  У вас будет ещё одна сестричка… или братик.       Слова словно повисли в воздухе. Вера и Платон переглянулись, их лица вдруг стали серьёзными. Боря, ничего не замечая, радостно воскликнул:       — Я теперь не буду самым младшим!— радостно закричал Боря, подпрыгивая на коленях у мамы.       — Пусть аист принесёт сестричку, — с жаром заявила Верочка, обняв маму.       — Аист не приносит детей — их находят в капусте, — тут же возразил Платон и, толкая сестру, попытался забраться к маме ближе.       —  А папа уже знает? — спросила девочка, глядя на маму с искренним любопытством. Её голос прозвучал так просто и невинно, словно она даже не сомневалась, что папа где-то рядом, что он, как всегда, ворвётся через минуту, обнимет всех и начнёт щекотать.       Светловолосая опустила глаза, сглотнув ком в горле. Плотно обхватив Бору, она почувствовала, как внутри всё оборвалось.       — Знает, — прошептала она едва слышно, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью в груди.       Платон посмотрел на маму внимательно:       — А когда он вернётся? Ему понравится наша сестра или братик?       Тишина, которая повисла, будто съежилась от их маленьких голосов. Аида зажмурилась, пытаясь удержать слёзы, но они предательски потекли по щекам.       — Мамочка, ты чего? Ты плачешь? — тихо спросил Боря, осторожно касаясь её лица.       — Нет, мой хороший… — светловолосая быстро смахнула слёзы и притянула его к себе ближе. — Просто… я хочу, чтобы вы знали: папа вас очень любит. Всегда любил.       Дети растерянно замолчали. Вера прижалась к её боку, Платон нахмурился, словно собирался задать ещё один вопрос. Но он молчал, будто понимал, что ответить на него мама не сможет.       Весь вечер Аида пыталась объяснить детям, что папа стал звездой. Он теперь будет всегда с ними — радоваться их победам, разделять грусть и незаметно оберегать их, как ангел. Слов было слишком мало, чтобы донести до детских сердец эту правду, но девушка не могла говорить иначе. Её голос то дрожал, то стихал, но дети смотрели на неё с доверием, которое не оставляло ей права на слабость.       Малыши слушали её внимательно, хотя по-детски ещё не понимали, что папа больше никогда не придёт с работы, не обнимет их и не почитает сказку на ночь. Они кивали, будто соглашаясь с её словами, но светловолосая чувствовала, что это было лишь поверхностное принятие. Где-то в их маленьких сердцах теплилась надежда, что папа просто ушёл ненадолго и скоро вернётся.       — Мамочка, а как папа стал звездой? — спросила Верочка, поправляя ленту на косичке. Её большие глаза были наполнены искренним любопытством.       — Он очень-очень нас любит, и звёзды взяли его к себе, чтобы он мог светить нам с неба, — ответила Аида.       — А папа теперь видит нас? — Платон вопросительно выгнул бровь.       — Да, мой хороший, — тихо сказала девушка, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Он всегда смотрит на нас, когда мы смеёмся, играем или грустим. И он всегда будет гордиться вами.       Мальчик немного задумался, а потом вдруг улыбнулся:       — Тогда папа точно увидел, как я вчера построил самый высокий замок из кубиков! Он, наверное, радовался?       — Конечно, радовался, — девушка погладила сына по голове.       На следующий день Аида решилась впервые привезти малышей на могилу из отца. Они не были на похоронах — девушка посчитала, что они еще слишком маленькие. Но теперь она понимала, что нужно дать детям возможность попрощаться.       Они шли по аллее кладбища, и Аида сжимала маленькие ладошки своих детей, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног. Она старалась не смотреть на их лица, но её взгляд то и дело скользил вниз, на Верочку, которая сосредоточенно несла небольшой букет полевых цветов, на задумчивого Платона, и на Борю, крепко держащего в руках любимую машинку — подарок от папы.       Когда они подошли к могиле, дети молча остановились, словно почувствовали, что здесь нужно быть особенно серьёзными. На холодной плите, окружённой листьями, было выгравировано его имя золотыми буквами.       Девочка первой нарушила тишину:       — Мам, а давай посадим папе цветочки? — Она говорила легко, как будто предлагала что-то обыденное.              Аида глубоко вдохнула, с трудом удерживая себя от слёз. Детская наивность девочки разрывала её сердце. Она медленно присела на корточки, обняв дочь, и слабо улыбнулась:       — Конечно, посадим. Какие цветы ты хочешь?       Девочка задумалась на мгновение, а потом решительно ответила:       — Красные. Папа любил красный цвет, правда?       — Правда, — прошептала девушка, отворачиваясь, чтобы спрятать слёзы.       Боря молча положил машинку на плиту.       — Мам, а папе там не холодно?— хмуро поинтересовался старший сын.       Аида не смогла сразу ответить. Слова застряли в горле, и только спустя мгновение она наклонилась к сыну, обняв его так крепко, будто пыталась согреть и его, и себя.       — Нет, родной. Папе там тепло, потому что он знает, как сильно мы его любим.       — А он нас тоже? — шепнул Платон, уткнувшись ей в плечо.       — Больше всего на свете, — ответила Аида, глядя на небо, где сквозь тяжёлые серые облака пробивался слабый солнечный луч.       Дети, казалось, приняли это, но Аида чувствовала, как маленькие трещинки появляются в их сердцах. И они рано или поздно дадут о себе знать.       — Папа, мы ещё придём. Мы будем тебе рассказывать всё-всё. Ты только жди нас, — решительно заявила девушка.       Девушка, сжимая плечи детей, мысленно молилась, чтобы хватило сил пережить этот день, этот год и всю ту боль, что обрушилась на их семью.

***

      — Мы должны поехать в Алматы, — голос Аиды был твердым, почти повелительным, когда она резко поднялась из-за стола. Ее руки дрожали, но она этого не показывала.       Вова опустил голову и вздохнул, с трудом сдерживая раздражение:       — Я же знал... Знал, что зря тебе это рассказал. — Он закатил глаза, всем видом показывая свое недовольство.       Но девушка не собиралась уступать:       — Это его подсказка нам! — Она словно пыталась убедить не только брата, но и саму себя.       — Аида, — Суворов нервно провел рукой по волосам, — да пойми ты, он мог просто купить билет, бросить в карман, чтобы ты не нашла, и забыть о нем! Ты сама знаешь, какой он... был.       — Нет! — Аида твердо покачала головой, ее взгляд вспыхнул упрямством. — Ты же знаешь, он ненавидел поезда. Он сто лет на них не ездил, всегда выбирал самолеты. Этот билет... он оставил его специально, для нас.       Вова хмыкнул, откинувшись на спинку стула, и сложил руки на груди.       — Хорошо, предположим, ты права. Мы поедем в Алматы. И что дальше? Где мы его будем искать? — Он пристально посмотрел на сестру, прищурив глаза.       — Его мать... — начала девушка, но тут же запнулась, пытаясь выудить из памяти нужную информацию.        — Она из поселка под Алматы. На букву "Т". Ту... Тее... — она с досадой откинула волосы назад, словно пытаясь вытрясти из себя забытое.       Адидас саркастически усмехнулся:       — Тоже мне подсказка. Ты в курсе, сколько под Алматы поселков на "Т"? Десять? Пятнадцать? И что мы будем делать? Ходить по домам и спрашивать: "Здравствуйте, не видели тут случайно Кащея?"       — Не так уж и много, — Аида развела руками, всем видом показывая, что не собирается отступать. Ее голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.        — Вова, если есть хоть крошечная возможность, что Костя жив, мы должны это проверить.       — Аида... — начал Вова, но она резко подняла руку, останавливая его.       — Нет, Вова! — Голос сестры сорвался, но тут же стал жестче. — Я не переживу, если узнаю, что могла что-то сделать и не сделала. Если он жив... если ему нужна помощь... — Она прикусила губу, чтобы сдержать слезы.       Вова посмотрел на сестру. Ее лицо было упрямым, но в глазах плескалась боль. Он вздохнул, проводя ладонью по лицу:       — Ты уверена, что готова к тому, что мы можем ничего не найти?       — Готова. Но я не готова жить с мыслью, что не попробовала. — Аида взглянула на него, и в ее взгляде было столько решимости, что он больше не нашел слов для возражений.       — Ладно, — наконец выдавил он, поднимаясь с кресла.