Часть 40

      — С тобой всё в порядке? — настороженно спросил Марат, внимательно разглядывая сестру.  Её бледное лицо и темные круги под глазами говорили о явной усталости.         Аида поставила перед ним тарелку с домашними вафлями, щедро украшенными шоколадом и свежими ягодами, и пододвинула чашку с горячим какао.       — Как ты любишь, — она улыбнулась уголками губ и, опустившись на стул напротив, обхватила чашку с ромашковым чаем, словно пытаясь согреться.       Марат, глядя на девушку, с трудом скрывал восхищение. Ему казалось невероятным, как сестра, будучи беременной, всё ещё находила силы заботиться обо всех вокруг. Племянники были с их отцом на даче, дом тих и пуст, но она всё равно заморочилась, чтобы приготовить для него завтрак.         — Просто не выспалась... — Аида отмахнулась, пытаясь скрыть усталость. — Всю ночь думала о нашей поездке с Вовой. Она провела бессонную ночь, терзаясь мыслями о предстоящей встрече с мужем. Её тревожили самые разные мысли: что, если он уже разлюбил её? Что, если ему не понравится её новый цвет волос? Внутри её разрывали сомнения, но одно она знала точно — они найдут Кащея. С утра её знобило, внизу живота ощущались спазмы, но она отмахнулась от этих симптомов, списав их на обычные проявления беременности.       — Вкусно? — ласково поинтересовалась девушка, сделав глоток чая и пытаясь скрыть боль, пронзившую её тело. Она украдкой наблюдала за братом, осознавая, что пришло время отпустить его из-под своего крыла.       — Ты просто королева кухни, — с набитым ртом отозвался Марат, не отрываясь от еды.       Аида хмыкнула. Ещё пять лет назад она бы восприняла такую похвалу как оскорбление. Она ведь почти закончила консерваторию, свободно говорила на французском, мечтала о другой жизни. А теперь нашла своё счастье в доме, где всегда было чисто, пахло свежей выпечкой, а муж и дети возвращались в уют и тепло. Иногда она шутила, что выйдет на работу просто чтобы Кащей не расслаблялся.         — У меня для тебя подарок, — вдруг сказала блондинка, доставая из ящика документы. — Тебе двадцать один, не дело ютиться с женой и ребёнком по общежитиям.         Марат с удивлением протянул руку за бумагами:         — Это что? — вытирая руки об джинсы, он жадно пробежал глазами по тексту.        — Это... теперь моя квартира? — изумлённо воскликнул парень, будто не веря своим глазам, — Во, Айгуль-то обрадуется!        — Айгуль? — насторожилась девушка, прищурив глаза. — А как же Луиза?         Айгуль была его первой любовью, но после школы она исчезла из его жизни. Марат тяжело переживал их разлуку.       Марат скривился:         — Луизка обманула меня, — проворчал он, зло отодвигая тарелку. — Никакая она не беременная. Она курит и бухает, а я, дурак, поверил       Аида хотела что-то ответить, но брат вдруг резко сменил тему:         — Теория, что Кащей жив, теперь не кажется такой уж фантастической, — задумчиво протянул он, потирая подбородок.         — Почему ты так думаешь? — спросила блондинка, настороженно глядя на брата.         — Ну, пересидел где-то, пока следствие шло. Теперь, когда дело закрыли из-за отсутствия доказательств, можно и воскреснуть, — Марат пожал плечами, будто речь шла о чём-то обыденном.         — Какое следствие? — голос Аиды дрогнул.         Темноволосый удивлённо поднял брови:         — Ну, за вымогательство и похищение какого-то баклажана... Тебе что, Вова ничего не рассказал?         Темноволосая не успела ответить. Острая боль пронзила её живот, и она невольно схватилась за него обеими руками. Белое платье мгновенно окрасилось алыми пятнами       — Аида! — в голосе Марата прозвучал ужас, но сестра уже теряла сознание.       — Нет... — прошептала она, обессилено рухнув на пол.

***

      Аида с трудом разлепила налившиеся свинцовой тяжестью веки. Мир плыл перед глазами, и только холодная белизна больничной палаты начала проступать сквозь туман. Тело казалось чужим, ватным, едва способным к движению. Внутри что-то оборвалось, пронзая сердце острой болью. Внутри что-то сжалось и оборвалось. Грудь пронзила невыносимая тревога. Жив ли он? Мысль, словно молот, билось в голове. Если с её ребёнком что-то случилось, если она сама стала виновницей... Она стиснула губы, чтобы не разрыдаться. Никакая сила не заставит её простить себя, если из-за её амбиций погибнет тот, кого она должна была защищать.       — Мой ребенок… — шёпот сорвался с её губ, полный отчаяния и страха.  Она попыталась приподняться, но снова рухнула на подушку, охваченная волной головокружения.       Медсестра, пожилая женщина с усталым лицом и добрыми глазами, подошла к кровати и поправила капельницу. В её взгляде читалась смесь укоризны и сочувствия.       — Всё в порядке, милая.  Но что же ты не бережёшь ни себя, ни ребёнка? — её голос был мягким, но строгим. — Мужа своего напугала до смерти.       Блондинка слабо покачала головой.       — Это мой брат… старший брат, — голос дрогнул.       — Вовка-то понятно. Я про Вадика, — медсестра сдвинула брови, явно возмущённая.       — Он бывший муж, — еле слышно ответила Аида, даже не удивляясь, что женщина знает о её личной жизни. Вероятно, вся "группа поддержки"  уже заявила о себе за дверью палаты.       Медсестра вздохнула.       — Я, помню, месяц в больнице валялась — мой законный муж ни разу не пришёл. А твой бывший целый день тут торчит. Разве так бывает?       Девушка слабо улыбнулась, пряча горечь за углом губ.       — Вадик всегда был таким…       — Впустить его или послать к чёрту? — женщина прищурилась, явно готовая защитить свою пациентку от всего мира.       — Вы не знаете моих родственников, — Аида попыталась пошутить, но голос дрогнул.       Через мгновение в палату вошёл Вадик. На пороге он замер, словно не решаясь подойти. Лицо его выражало смесь беспокойства и растерянности, но глаза были пристально устремлены на Аиду.       — Девушка, а вам точно уже есть восемнадцать? — попытался он шуткой скрыть свою тревогу.       Блондинка слабой улыбкой ответила на неловкий юмор.       — Совсем чуточку за восемнадцать, — прошептала она. Попыталась снова подняться на кровати, но её силы вновь подвели. Она обессилено взглянула на него: — Поможешь, пожалуйста?       Вадик молча подошёл, осторожно помог ей приподняться и поправил подушку за спиной.       — Тебе очень идёт новый цвет волос, — заметил он, усаживаясь рядом.       — Спасибо, — блондинка неуверенно заправила прядь за ухо, чувствуя себя совершенно обессиленной и уязвимой.       — Как ты себя чувствуешь? — его голос был осторожным, даже немного робким.       Девушка горько усмехнулась:       — Как полная дура. Я чуть не потеряла ребёнка из-за собственной глупости... — её голос дрогнул. Она сглотнула комок в горле, пытаясь удержать слёзы. — Я должна была думать о нём, а не о... — она осеклась, будто слова жгли язык.       Вадик молчал, не перебивая. Он слышал от Наташи, что произошло, и теперь не знал, как утешить её.       — Ты поедешь к нему? — наконец осторожно спросил он.       Аида резко покачала головой.       — Нет. Я видеть его не хочу, — в голосе её прозвучала сталь. — Пусть делает, что хочет. Для нас его больше нет, — она потянулась к кольцу на пальце. Руки дрожали, но она всё же сняла его и положила на тумбочку.        — Он погиб для нас два месяца назад.       Наступила долгая тишина. Желтухин хотел что-то сказать, но не нашёл нужных слов. Только тихо протянул руку и сжал её пальцы в своей ладони, как когда-то, много лет назад. Аида не убрала руку, лишь закрыла глаза, глуша боль, которая разрывала её изнутри.

***

      Этот год был особенно трудным. Переезд в Москву, рождение четвертого ребенка, близнецы пошли в первый класс. Аида считала, что справилась. Она отказалась улетать с Вовой и Наташей в Лондон, решив, что пора снова учиться быть самостоятельной. У них теперь своя жизнь — у неё своя.       Блондинка взглянула на светящееся окно на пятом этаже и села на заднее сидение машины, холодно прищурив глаза.       — Не знала, что мертвецы так хорошо выглядят. Брендовые костюмы, иномарка с водителем... — её голос был пропитан ядом и болью.       Муж "воскрес" ещё полгода назад, но только сейчас она согласилась на встречу. Черты его лица, такие родные и любимые когда-то, теперь вызывали у неё отвращение до тошноты. Он оставил её одну с тремя детьми, разыграв этот спектакль со своей смертью. Все из-за страха перед уголовной ответственностью.       — Как я соскучился, блондиночка моя, — Кащей протянул руку, чтобы коснуться её щеки, но вместо этого получил звонкую пощечину. Он лишь улыбнулся уголками губ, словно ожидая этого. — Резонно.       — Ближе к делу, — процедила Аида, нервно теребя рукав свитера. — Меня дети ждут.       — Ты что, оставила моих детей одних? — голос парня дрогнул от злости.       — Моих детей, — она с нажимом повторила, смотря ему прямо в глаза. — Они с няней.       — Так надо было. Не кипятись. Ты бы предпочла, чтобы меня закрыли на пятнадцать лет? — он придвинулся ближе и поцеловал её в плечо.       Аида вздрогнула, отстранившись. Её голос сорвался:       — А предупредить меня нельзя было? Я же просто твоя жена, мать твоих четырёх детей! — её голос дрожал от сдерживаемого гнева и боли.       — Я чуть с ума не сошла! Думаешь, мне легко было объяснять детям, почему папа пропал? Они думают, что ты звезда на небе! — слёзы наполнили её глаза, голос стал тише, но ещё острее. — Как ты мог?       Кащей прищурился, будто не понимая:       — Какая ещё звезда?       — А как, по-твоему, я должна была объяснить маленьким детям, куда делся их отец?! — Аида горько усмехнулась.       Повисла тяжёлая тишина. Её слова резали, как лезвие.       — На кого похожа Сашка? — его голос дрогнул. Он пропустил слишком многое: как родилась их дочь, как близнецы пошли в первый класс.       Аида смахнула слезу и достала из кармана джинсов помятую фотографию. На снимке она — уставшая, но счастливая, стоит с внушительно округлившимся животом. По бокам её обнимают мальчик и девочка в школьной форме. На шее висит младший сын, смеётся.       — Первое сентября, — сказала она, голос дрогнул. Она передала фотографию, не глядя на него.       Парень осторожно провёл пальцами по снимку.       — Как они выросли... — в его голосе была горечь утраты.       Аида смотрела на него, сжимая кулаки. В глазах блеснула холодная ярость:       — Ты всё просрал, — прошептала она. В её голосе не было ни прощения, ни жалости. Она открыла дверцу и вышла из машины, хлопнув дверью так, будто захлопывала часть своей жизни. Ей было так много, что хотелось сказать, но все слова застревали в горле.