16. нежность в тысячу ватт;

сначала живешь с ней — кажется, свергли в ад.

но как-то проснешься, нежностью в тыщу ватт

застигнутый, как грозой.

© Вера Полозкова

      Чтобы надеть на нее широмуку, потребовалась посторонняя помощь; сама Сой Фонг бы не справилась, пришлось терпеть чужие прикосновения, но, так как одевала ее Йоруичи, Марека — мать Омаэды и его же сестра Мареми, две веселые давно знакомые ей толстушки, стерпела эту процедуру Сой легко. Стерпела и прическу (прическу делала Йоруичи, для нее Сой Фонг могла сделать исключение, позволив коснуться своих волос), и цунокакуси, рожки, которые наставница с ехидной улыбкой прикрепила ей на голову, и ватабоси, хотя эта огромная дурацкая шапка мешала обзору, согласно обычаю скрывая лицо невесты от всех, кроме жениха. С намного большим удовольствием Сой спрятала в одеждах кайкэн.       Вся эта церемония была дурацким фарсом, данью глупым традициям, никому не нужным — какая разница, во что она одета, во что одет Урахара и гости, есть ли гости вообще… Сой тысячу раз пожалела, что согласилась.       Но было во всем этом что-то… особенное. Если бы они просто получили бумажку от чиновников и стали жить вместе (точнее, жить каждый на своей работе, но официально периодически вместе спать), это было бы совсем не так эстетично.       Сой бы скорее умерла, чем созналась, но ей нравились традиции: она выросла среди традиций, пока не погибла вся ее семья, они неукоснительно соблюдали их. Каждый праздник, каждое важное событие в жизни и смерти, все окружали ритуалы. Даже игры: кагоме-кагоме…

***

      Сидя в поместье Фонг, она чинно сложила руки на коленях, ожидая прибытия двух доверенных лиц для отсылки паланкина и гадая, кто это будет — если от ее собственного дома остались хотя бы старейшины, уже ни на что не годные, кроме ворчания, то у Урахары попросту не было родственников, соответственно, и представителей его фамилии.       Услышав две реяцу, Сой подумала, что ни капли не удивлена. Действительно, кто же еще…       Омаэда будто бы нацепил на себя все украшения, какие нашел, включая вещи матери и сестер: каждый палец украшало сразу несколько колец, на шее висело куча разных бус, и серьги в уши он тоже вставил, а кимоно его пестрело так ярко, что резало глаза, и Сой начало радовать, что ватабоси мешает ее боковому зрению. Тессай нарядился не менее ярко и броско, разве что с меньшим количеством колец. Они оба поклонились друг другу, витиевато произнесли поздравления, и сопроводили Сой Фонг к паланкину.       В паланкине, кроме моллюсков для приготовления бульона, Сой ждали заранее уложенные туда Йоруичи семь даров: два шелковых кимоно, сшитых вместе, фурисоде — к нему вдобавок верхний и нижний пояс, веер, семь кошельков с определенной суммой кан и меч. Особенно Сой заинтересовал последний; это был не асаучи, обычный клинок, но выкованный так изящно, что сомнений не оставалось: его создали мастера дома Шихоуин.       Только на кой черт им с Урахарой меч, если у них есть занпакто; возьми Сой в руки другой клинок, кроме Сузумебачи, и эта мелочь буквально прожужжала бы ей голову от обиды, да и Бенихиме, принадлежащая Киске, вряд ли не была ревнивой.       Вот кому пригодились бы цунокакуси.

***

      Паланкин несли бережно, так, что Сой казалось, что она плывет по воздуху. По обеим сторонам от входа в поместье Шихоуин, где ждал ее Урахара, горели садовые фонари и свечи, и стояли ступки для толчения риса. Когда паланкин пронесли мимо, Йоруичи и Марека соединили свечи в один фитиль и затем погасили; Сой не видела, но угадывала все вокруг по реяцу, считывая до последнего оттенка каждую: золотой туман, летний вечер и шоколад — Йоруичи, апельсины, летний полдень и молоко — Юширо, сдобные булочки, кунжут и румяна — Марека, соленое печенье, корица и громкий смех — Мареми, ванильный крем, мягкий пух и кучевые облака — Мареё, золото, чугун и пирожные — Омаэда, сапфиры, ножи и горький настой — Тессай… сандал, железо и летний луг — Урахара.       Назвав ему свое настоящее имя, Сой вошла в шунпо, оставив его одного посреди пустого кладбища, где не было ни живых, ни мертвых. Не хотела видеть его реакцию — никакую. Ни сочувствия, ни попыток подбодрить или утешить, ни обещаний, ни благодарностей за доверие, ничего. И его видеть не хотела, и не видела — это можно было оправдать занятостью, и они оба действительно были заняты: бумажки, тренировки, подготовка к церемонии.       Но теперь Сой ждал не просто Урахара, а тот Урахара, который знал ее имя, и эта мелочь делала его гораздо-гораздо ближе.

***

      Паланкин медленно опустился. Сой Фонг вышла наружу, приняв руку Омаэды, отпустила, чтобы снять ватабоси — носить его можно было только снаружи, но не в помещении, куда вел ее лейтенант.       Ватабоси уже не мешал, но Сой шагала к специально отведенной комнате, глядя только вниз — и по традиции, и потому, что колебания реяцу Омаэды ее смущали.       С помощью своего лейтенанта сев на почетное место, Сой с достоинством главы клана Фонг приняла чашу с чаем, но не отпила, грациозно поставив перед собой. Урахара сидел не рядом и не напротив нее, а ниже, по всем правилам — немного по диагонали. Также по правилам ему стоило всячески избегать ее взгляда, и раньше Сой думала, что обязательно будет специально на него пялиться, чтобы посмотреть, как он будет выкручиваться, но теперь сама уставилась на чашку, глядя, как в зеленоватой воде отражаются блики свеч.       Они почти не говорили — Йоруичи и Марека вели какой-то скучный манерно-витиеватый разговор, полагающийся по тем же обычаям: про свадьбу, про благодарность предкам, про потомков. Остальные молчали, и молчание можно было резать ножом — тем самым кайкэном в складках широмуку.       Единственный плюс этого обряда состоял в том, что длился он не долго, и, получив дары от дома невесты, обменявшись благодарностями и поклонами (Сой искренне радовало, что ей нужно было только молчать), они покинули поместье Шихоуин, отправившись в храм Исе. Сой Фонг снова надела ватабоси, и, хотя теперь Урахара шел рядом, могла не видеть его.       Каннуси и мико Сой не знала; сначала смутно боялась, что в роли мико появится Нанао, но это была незнакомая девушка со слабой духовной силой, не шинигами. Реяцу каннуси была чуточку сильнее, но вряд ли измеритель показал бы больше пятисот — нормы для рядовых, не достигших шикая.       Йоруичи соблюдала все до мелочей: свадебную процессию дополняли следующие за ними музыканты, у ворот храма танцовщица исполнила тоёсака-но-маи, держа в руках букетики сон-травы; последнее Сой Фонг особенно оценила — сон-трава была не только символом Второго отряда, и, соответственно, Оммицукидо, но и личным символом семьи Фонг. На их моне был изображен цветок сон-травы с зависшей над ним пчелой.       Когда танцовщица закончила, с поклоном отступив в сторону, Сой первой вошла в храм. Мико поднесли ей чаши с водой — одна, чтобы прополоскать рот, вторая — чтобы омыть руки; Урахаре поднесли то же самое, после чего каннуси начал читать молитву. Омаэда и Тессай поднесли жертвы богам: еду и саке; в мире живых люди вправду верили, что это для богов, шинигами же в силу собственной околобожественной природы называли это жертвами просто для красоты, а предназначалось угощение служителям храма.       Когда каннуси завершил молитву, Сой наконец пришлось обернуться к Урахаре. Она сняла ватабоси перед входом в храм, но упрямо не поднимала глаз — сначала ее все нервировало, но под музыку и монотонный голос священника Сой Фонг успокоилась, став воспринимать происходящее, как медитацию.       Повернулась к Киске, подняла глаза — и снова тело будто прошил электрический ток.       Ему на самом деле шел выбранный ею хаори. С виду в наряде не было ничего выдающегося, Урахара и в повседневной жизни носил похожие вещи, но… Сой сглотнула.       — Я клянусь, — сказал Киске, — что всегда буду защищать тебя, Сой Фонг. Я клянусь, что всегда буду заботиться о тебе. Я клянусь, что всегда буду любить тебя. Отныне и навеки.       Не сказал «никогда тебя не оставлю». Сой сжала в руках складной веер, который кто-то вложил в ее ладони по пути, в который раз порадовавшись, что от нее не требуется ответной клятвы, что само собой разумеется — вступая в брак и облачаясь в широмуку, женщина тем самым обязуется быть верной, любящей и послушной женой. Де-юре; де-факто Сой Фонг никого не собиралась слушаться.       Мико поднесли им брачные чаши, наполненные лучшим саке. Урахара взял первую, верхнюю, самую маленькую, пригубил и протянул Сой. Она приняла чашу из его рук, коснувшись кончиками пальцев, удержалась, чтобы не вздрогнуть, и тоже пригубила. Вернула Киске — и снова он коснулся ее рук. Снова едва глотнул, отставив чашу. Сой взяла следующую, отпила, протянула ему, и так по очереди они сделали девять глотков, последние три — по-настоящему.       Присутствующие гости хранили вежливое молчание; здесь полагалось находиться только самым близким, поэтому Юширо и вся родня Омаэды где-то успешно потерялись, остались только сам Омаэда, Йоруичи и Тессай, но также откуда-то возникли Бьякуя, Джинта и Уруру.       В руке Урахары платиной блеснуло кольцо — дорогое, изящное, с маленьким бриллиантом. Не вычурное, как кольца Омаэды, тонкое, оно бы не помешало Сой ни драться врукопашную, ни фехтовать. Она протянула руку; Киске бережно взял ее ладонь, погладил тыльную сторону большим пальцем, прежде чем надеть кольцо.       Свое обручальное украшение Сой подумывала доверить Омаэде: какая разница, каким оно будет, мужчины на такие вещи обычно внимания не обращают, главное, чтобы было не такое широкое и массивное, как у ее лейтенанта, и чтобы стоило дешевле того кольца, что подарят ей, что также предписывалось традициями. После Сой Фонг отказалась от столь заманчивой мысли и выбрала кольцо сама, Омаэде доверив лишь оплату.       Забавно, но ее украшение оказалось очень похожим, будто они с Киске сговорились — тоже платиновое, тоже тонкое, только без камня, и потому стоившее гораздо меньше. Сой надела его на палец Урахары, и с облегчением подумала, что церемония в храме почти закончилась — возложить ветви сакаки, и все.       Не все, все только начиналось, но храм они покинули — теперь первым вышел Киске.       Вроде бы он уже мог считаться ее мужем.

***

      Снять широмуку — надеть ушикаке. Сой ожидала любого подвоха, потому что этот наряд выбирал жених, но, увидев себя после манипуляций Йоруичи с Марекой, только и смогла, что ахнуть, распахнув глаза.       Алые шелка, золотые узоры, оби — тоже золотой. Оно казалось простым, это кимоно, но оно не было простым, оно было… идеальным, не содержащим ничего лишнего. Сой ощутила себя одетой в красоту.

***

      Официальная часть церемонии проходила в поместье Шихоуин, где уже собрались все капитаны и лейтенанты, и все служащие Второго отряда, а также Ишшин — Сой так и не привыкла, что он Куросаки, и Иноуэ Орихиме. Несмотря на то, что Исида шил наряды для невесты, пустить квинси в Общество Душ по ряду причин пока что было нельзя, поэтому отсутствовал и Ичиго.       Посреди двора накрыли длинные столы, жениха с невестой усадили за отдельный стол, располагающийся параллельно, как верх ворот тории. Тоже длинный, но только для них двоих.       В основном здесь были рыбные блюда и десерты — все, что любила Сой, и она с непривычным теплом подумала, что о выборе меню конкретно для нее озаботился Омаэда. Несмотря на все волнения, ей хотелось есть; Сой потянулась за онигири, и случайно (или нет) столкнулась рукой с Урахарой.       — Прости, — он ловко схватил другое онигири. — Ты… эм…       Ему нужен был повод заговорить с ней, и повод появился, но все, что он мог и должен был сказать, почему-то не выговаривалось. Эта Сой Фонг, молчаливая, не поднимающая глаз, одетая в старинные платья, с необычной прической, была словно не Сой. Она не злилась, не ругалась, даже смотрела иначе — не бросала сердитые пронзительные взгляды. Сидела со спокойным достоинством — и казалась чужой. У Киске появлялся иррациональный страх, что она такой и останется — тихой, сдержанной и учтивой, какой по многим представлениям подобает быть хорошей жене.       — Ты прекрасно выглядишь, — сказал Урахара, и не выдержал, — но если ты сейчас ответишь «благодарю вас, господин» — я заколюсь палочками.       Сой тут же захотелось из вредности ответить именно так, но звать его «господин» язык бы не повернулся.       — Еще чего, — буркнула она.              — Вот теперь я тебя узнаю! — обрадовался Киске. — Надеюсь, тебя не слишком утомило все это?       — Это еще не конец, — напомнила Сой. — Все наедятся, потом включат караоке, а я надену третье платье.       — О том я и говорю…       — Если бы меня утомили такие мелочи, — сверкнула глазами Сой Фонг, — я бы передала хаори Омаэде.       — Значит, тебе весело? — улыбнулся Урахара.       — Да уж, особенно весело сидеть в паланкине. Или слушать заунывное бормотание каннуси. Или сидеть и пялиться в чашку чая… дело не в том, весело или нет. Нравится мне это или нет — так положено, — отрезала Сой.       — В широмуку ты была такой нежной, — мечтательно прищурился Киске.       — Как будто ты видел мое лицо, — усмехнулась Сой. — С тем же успехом в широмуку рядом с тобой могла идти любая шинигами моего роста.       — Нет, — возразил Урахара, — я бы понял.       — По реяцу? Его можно скрыть.       — Можно, но я понял бы не по реяцу. По движениям. Твои жесты, походка, осанка…       — Пф, — фыркнула Сой. — Такие мелочи.       — Мелочи, но их трудно подделать и очень легко различить. Ты же понимаешь, как никто другой, Главнокомандующая Оммицукидо, — поддразнил ее Киске.       — Понимаю, — признала Сой.       — И я уверен, ты тоже с легкостью бы вычислила меня.       — Если бы захотела.       — Но ты ведь захотела бы?       — Кто знает…       — Как жестоко, Сой, я же твой муж… ай!       Сой Фонг не сдержалась и все-таки треснула его веером.       — Думаю, — провозгласил Кьёраку с места почетного гостя, — это отличный сигнал к началу настоящей вечеринки!

***

      Переодеваться в европейское платье Сой помогала только Марека — Йоруичи куда-то делась, но с европейским платьем и мороки было меньше. С прической тоже — сменив широмуку на ушикаке, Сой Фонг не трогала волосы, но в сочетании с обычным платьем, не кимоно, цунокакуси смотрелись дико, и она заплела волосы в две косы, но не оставила их свисать сзади, как обычно, а свернула в два пучка над ушами.       И опять себя не узнала.       — Какая вы… — протянула Марека, отступая на шаг.       Сой провела руками по подолу — это снова была органза, но не голубая. Если тогда она была одета в небо, то сейчас — в первый снег, в рассветные лучи, в лепестки белых роз, в сияние жемчуга… Платье открывало руки, обтягивало грудь и талию, юбка пышным куполом расходилась книзу. Наверное, невесомая принцесса выходила замуж именно в таком наряде.

***

      Из обеденного зала, откуда уже убрали столы, послышалась музыка. Сой шагнула к двери, поддерживая подол — она переодевалась в отдельной маленькой комнате, для того однажды и созданной, и, отодвинув сёдзи, она сразу бы оказалась у всех на виду. Зная это, Сой Фонг ненадолго замешкалась, пропустила вперед Мареку, и застыла у сёдзи, узнав голос певца.       Урахара.       Чертов выпендрежник, мог бы обойтись без этой игры на публику, сдались ей его идиотские серенады? Если надеется, что она выйдет и будет восхищенно на него таращиться, а потом они разыграют трогательную сцену с поцелуями — зря надеется. Хочет петь — пусть поет, это не входит в часть свадебных традиций, где участвуют двое.       Но пел он хорошо, и песню выбрал… наверное, подходящую. Сой не учила английский, но понимала каждое слово.       — Despite the lies that you're making…       Your love is mine for the taking…       My love is just waiting to turn your tears to roses…       Откуда он взял, что у нее есть какие-то слезы… и с чего он решил, что она ему принадлежит… песня была не о них, но все-таки.              В чем-то смысл был действительно… похож.       Но лучше бы он не пел. Несмотря на то, что голос у него оказался прекрасным, как Сой и думала.       Она упрямо дождалась, когда песня закончится, очередь перешла к Мареё, она запела какую-то детскую ерунду из мира живых, и только тогда Сой Фонг вышла в зал.       Омаэда уронил пирожное.       Кьёраку поперхнулся саке.       Рангику сказала «вау».       Гордо вскинув голову, Сой проплыла к Урахаре — тот тоже успел переодеться, ему не нужно было так много времени, как ей. Черный пиджак и брюки, белая рубашка, галстук.       Это оказалось чертовски сексуально, и Сой бы махнула рукой на нежелание развлекать публику, притянув Киске к себе за галстук и поцеловав при всех, но Мареё пела про маленьких утят и при ребенке целоваться было немного неправильно.       — Ты прекрасна, — проговорил Урахара одними губами.       Сой отвернулась, сделав вид, что ее очень интересует блюдо с пирожными.

***

      — Теперь ты, пчелка! — закричала Йоруичи, когда Мареё допела и все закончили ей аплодировать.       — Я не умею… — заикнулась Сой Фонг, но наставница и слушать не пожелала.       — Умеешь, я знаю, я слышала! — и пошла с козырей, — Не хочешь спеть для всех, так спой для меня.       С такой формулировкой отказать ей Сой не могла, и, мысленно ворча, что ее окружают манипуляторы, она встала на небольшую импровизированную сцену, взяв микрофон. Пролистала список песен, ища что-то в меру нейтральное, некоторое время подумала, не спеть ли ей тоже про маленьких утят, но тут наткнулась на идеальный трек.       Петь Сой Фонг умела; когда Йоруичи успела это узнать — оставалось вопросом, но у нее был красивый голос. Ее учил петь Косай, аккомпанируя ей на кото, но с тех пор, как погиб ее старший, последний брат — Сой не пела.       Сколько лет уже прошло… больше ста. Может, сто пятьдесят. Слишком много для людей и слишком мало для шинигами.       Сой вскинула микрофон.       Она знала не так много песен из мира живых, но еще до появления в Сейретее рёка Омаэда в приступе шопоголизма купил CD-плеер — себе и своей тайчо, и целую гору дисков. Сой было плевать, на что этот придурок тратит свои деньги, и она не собиралась слушать музыку, у нее не было времени — но однажды, допоздна засидевшись за отчетами, она решила включить плеер ради интереса. Потом еще раз. И еще.       Потом Омаэда купил еще диски — с музыкой в тех жанрах, которые понравились Сой больше всего, и сделал вид, что купил просто так, а Сой сделала вид, что поверила.       Она не смотрела на Урахару. Ни на кого не смотрела — в пустоту. В окно, за которым цвели сливы.       Это было почти что признание, но своеобразное, поэтому Сой и сочла выбор песни идеальным.       — I hate everything about you…       Why do I love you?       Все в нем она ненавидела. Даже сейчас. Он раздражал от кончиков волос до носков ботинок. Всем, что бы ни делал — злил ее специально, или, наоборот, старался угодить. Особенно когда старался угодить. Особенно когда был таким хорошим, что Сой хотелось плакать от злости — потому что не на что было злиться.       Все в нем она ненавидела, но почему-то…       Закончив петь, Сой сошла со сцены, вернувшись к блюду с пирожными.

***

      Наконец все закончилось — шинигами наелись, напились, спели весь репертуар купленных Омаэдой дисков с караоке, и Кьёраку объявил, что они обязательно устроят нидзикай, но пока что пора расходиться — кому по отрядам, кому домой через Сенкаймон. Йоруичи куда-то исчезла; Сой подумала — поговорить с Ишшином.       — Идем? — Урахара коснулся ее руки.       Еще одна традиция: они должны покинуть торжество вдвоем, чтобы уединиться, и… Сой покраснела, осознав, что все вокруг знают, чем они будут заниматься. Даже если они этим заниматься не будут.       — Идем, — буркнула она, подав ему руку. Дорожка из лепестков роз, по которой они должны были пройти, вела наружу — длинная дорожка; Сой жгли чужие взгляды, но она и это испытание выдержала с достоинством.       Едва они оказались на улице, Урахара, не слушая возражений, подхватил ее на руки и вошел в шунпо.

***

      — Где мы? — спросила Сой, когда он поставил ее на ноги. Обстановка комнаты не походила на обстановку комнат капитанов, судя по колебаниям реяцу — они были в Сейретее, но не в поместье Шихоуин и не в поместье Фонг. И не в каком-то трактире, где можно переночевать. Приглушенный свет андона и свеч, огромное зеркало на всю стену, окно, выходящее в сад, и большая кровать посередине комнаты, устланная шелковыми простынями. У кровати — передвижной столик, на столике — сладости и саке.       — У меня дома, — сказал Урахара.       — У тебя нет дома, — проворчала Сой.       — Есть. Просто я здесь не жил, но, когда я скопил достаточно кан, Йоруичи почти заставила меня купить себе дом. Я им не занимался, но… вроде бы он в неплохом состоянии.       — Здесь вроде бы да, — согласилась Сой, присев на край кровати. Урахара сел рядом, придвинув к ним стол.       — Хочешь винограда?       Гроздь блестела в свете свеч и казалась созданной из берилла. Сой кивнула — она наелась на вечеринке, но никогда не была сытой настолько, чтобы быть не в состоянии проглотить ни кусочка. Вряд ли кто-то из шинигами мог быть настолько сытым — их духовная сила всегда требовала пищи.       Отщипнув виноградину, Урахара протянул ее к губам Сой Фонг. Она скосила глаза на его руку.       — Ты что делаешь?       — Угощаю тебя виноградом.       — Я тебе руку откушу, — мрачно пообещала Сой, но взяла ягоду губами, не прикусив даже кончики пальцев. Киске спрятал улыбку.       — Думаю, мои руки тебе еще пригодятся.       — На этот случай у нас есть Иноуэ.       — Ты опять стала такая сердитая, — Урахара провел кончиками пальцев по ее щеке. — И это прекрасно.       — Прекрасно? — растерялась Сой.       — Ну да. Я разве не говорил? Я люблю тебя в том числе за это. За то, что тебя нельзя завоевать окончательно, и каждый раз нужно добиваться заново. За то, что ты — загадка, которую невозможно разгадать. Кажется, что вот оно, ответ найден, но потом все снова путается.       Он вложил в раскрытые губы Сой Фонг еще одну виноградину.       — И то, что мы поженились, совсем не значит, что я тебя завоевал, правда?       — Не дождешься, — по-кошачьи фыркнула Сой. — Никогда. Даже через тысячу лет мне будет за что тебя ненавидеть.       — Звучит великолепно, — сказал Урахара, склоняясь к ее губам. У ее поцелуя был винный привкус — от винограда и выпитого на вечеринке бокала саке. Сой наконец сделала то, что хотела сделать весь вечер — когда он отстранился, притянула к себе за галстук и поцеловала снова. Урахара заулыбался в поцелуй, потянул ее на себя, усаживая себе на колени — подол юбки Сой Фонг просто отстегнула.       — Удобно, — шепнула она на ухо Киске, — Я так и знала, что ты выбрал мне вместо платья какое-то непотребство.              — Тебе не понравилось?       — Нет. Абсолютно.       — Да, — его руки провели по ее спине, расстегивая лиф платья — из-за открытых плеч под ним не было белья. Потянул за ленту на прическе, распуская волосы. Сой засопела, стаскивая с Урахары пиджак.       — Нет, сказала же.       — Да, — он сбросил пиджак, вытянул из воротника галстук. Сой поерзала на его бедрах, дрожащими пальцами расстегивая пуговицы на рубашке.       — Нет.       — Да, — Урахара повел плечами, снимая и рубашку. Снова подхватил Сой Фонг на руки, перенося с края кровати дальше, уложил ее на спину и отвернулся, расстегивая ремень.              — Нет, — сказала Сой, когда он вернулся к ней, нависнув сверху.       — Да, — Киске поцеловал ее плечо, спустился к груди, ниже, еще ниже. Сой зажмурилась, сжимая его волосы.       — Н-нет…       — Да, — дохнул он горячим теплом прямо внутрь нее.       — О-о…       Слова закончились. О чем они спорили — Сой забыла, обо всем забыла, пока тело не содрогнулось от удовольствия. Урахара поцеловал внутреннюю сторону ее бедра.       — Это же тебе нравится, да?       Сой облизнула губы.       — Нет.       — Твое тело так не думает, — Киске поднялся выше, провел губами по ее шее к уху, прикусил мочку, и, решившись, еле слышно по слогам прошептал, — Ша-о-линь.       Она вздрогнула, как от электрического разряда, и Урахара испугался, что все испортил, но Сой не ранило звучание ее имени — наоборот.       — Лучше забудь это, — сказала она, но совсем не уверенно.       — Почему? Мне тоже нравится, когда ты называешь меня по имени.       — Это засекреченная информация.       — Я никому ее не раскрою.       — Не знает даже Йоруичи-сама.       — Даже Йоруичи? — теперь вздрогнул Урахара — от осознания, что ему доверили нечто столь важное.       — Клан Шихоуин сюзерены клана Фонг, но это не значит, что клан Фонг открывает им все свои тайны. Наши имена — секрет. Шаолинь не стало, когда я вступила в Оммицукидо.       — Но она здесь, — возразил Урахара. — Вот она. Шаолинь, — он поцеловал край ее губ, — Шаолинь, — провел языком по ключице, — Шаолинь, — осыпал поцелуями грудь.       Сой застонала, ерзая под ним, впиваясь ногтями в плечи — он так произносил ее имя, что от одного этого она могла кончить.       — Шаолинь… Здесь… сейчас… только моя…       Перехватив ее запястья, Урахара завел ее руки вверх, прижимая к простыне, отпустил — Сой хотела снова коснуться его, но обнаружила, что запястья обвивает Сай. Не болезненный, не крепкий, она могла его сбросить, но решила не сбрасывать.       Иногда чувствовать себя беззащитной было совсем не неприятно.       Он вошел в нее, приподнимая под бедра так, чтобы проникать глубже, глухо простонал от удовольствия — наконец-то, весь день он этого ждал. Все дни, пока Сой делала вид, что они не знакомы. Невозможная женщина: то она его ненавидит, то она сгорает от желания, то она его любит, и не поймешь, что будет в следующий миг.       — Медленно, — захныкала Сой.       Наклонившись к ее уху, Урахара сказал:       — Назови меня по имени.       Сой зажмурилась. Двинула бедрами навстречу, но это было совсем не то, что ей нужно — ей было нужно быстро, глубоко и по-настоящему.       — Урахара!       — Это не имя, — он остановил ладони на ее бедрах. — Ну же.       Вот сволочь, устало подумала Сой Фонг, он же все равно добьется своего. Сам будет терпеть, будто он железный, но добьется.       — Киске, — еле слышно шепнула она.       Урахара не пошевелился — только сжал ее грудь, обведя пальцами сосок.       — Громче, Шаолинь.       Если потом она его убьет — это будет потом. Еще одна черта этой женщины, прекрасная и неотъемлемая, которую он любил, как и все в ней — риск. Сой была опасна, находиться к ней столь близко — стократ опасней, но его разум тонул в ее темных глазах.       — Громче.       Сой не выдержала, доведенная до предела мучительными ласками — его руки и губы касались ее тела везде, он дразнил ее, и то ли издевался, то ли действительно очень хотел услышать свое имя из ее уст.       — Киске! — выстонала она, и по тому, как он напрягся, поняла — второе. Толчки тут же стали быстрыми, глубокими, как Сой и хотела, глаза потемнели, вспыхнув каким-то безумием, и она увидела в них свое отражение — тоже безумное, растрепанное, исцелованное и красивое.       Безумно красивое.       Он видел ее именно такой.